Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Часть вторая Красный дипломат (1918–1930)

Глава первая Окно в Европу

Россия, где Литвинов не был больше десятка лет, вероятно, поразила его. В бывшей столице империи он застал ту же картину, которую увидел в начале года Локкарт: «Улицы были в ужасном состоянии, снег не сгребали неделями… По улицам ходили угнетенные несчастные люди. Лошади выглядели жутко – словно они целыми неделями ничего не ели. Перед Троицким мостом мы проехали мимо трупа лошади. Он примерз к снегу и, очевидно, лежал там уже несколько дней»[193]. Снега, правда, еще не было, да и лошадиные трупы на улицах больше не валялись – голодные люди быстро обдирали их до костей. Роскошные особняки на Невском зияли выбитыми окнами, зато везде было полно красных знамен и лозунгов. Поезд до Москвы шел почти неделю, подолгу простаивая на полустанках.

После приезда Литвинов сразу же явился в НКИД, располагавшийся тогда не в здании Первого российского страхового общества на углу Лубянки и Кузнецкого Моста (туда он переехал только в 1921-м), а в гостинице «Метрополь». Ему выделили квартиру там же – на четвертом этаже. Двумя этажами ниже жил нарком Чичерин, этажом выше – старый знакомый Красин, теперь нарком торговли и промышленности. Подниматься и спускаться приходилось пешком, поскольку лифты не работали. Правда, в гостинице, в отличие от большинства московских домов, были телефон и водопровод. Через несколько дней его принял Ленин, уже оправившийся от ранения. Как обычно, он был внимателен к товарищу – спросил, как Литвинов устроился, собирается ли перевезти в Москву семью. Когда тот ответил утвердительно, вздохнул: «Нелегко придется вашей англичанке!» Чтобы доказать верность супруги коммунистическим идеям, Литвинов сообщил, что она сама рвется в Россию, а Ильичу передала письмо и маленькую посылку. И тут же добавил: «Но я их уничтожил по соображениям конспирации» – вероятно, это случилось в Финляндии, где адресованное Ленину письмо могло стать для подозрительного пассажира роковым. Вождь подробно расспросил его о положении в Англии, о том, скоро ли там начнется революция, и закончил твердо: «Будете работать в Наркоминделе. Там очень нужны партийные кадры».

В.И. Ленин в 1919 г. (Из открытых источников)

Возможно, Ленин имел в виду то, что и Чичерин, и его заместитель Лев Карахан[194] были прежде меньшевиками, да и привычки имели далеко не пролетарские. Став членом коллегии НКИД, Литвинов быстро убедился в том, что там отсутствует так любимый им порядок, а советские дипломаты мало напоминают лощеных сотрудников Форин-офиса. В воспоминаниях он пишет – видимо, на основе несохранившегося дневника того периода: «Формально числюсь в НКИД, но никакой сколько-нибудь живой и полезной работы я там не нахожу. Чичерин проводит дни и ночи над просматриванием радиосводок Росты (впоследствии Тасса), корректируя их, исправляя главным образом изображенные там географические названия. Он иногда часами разговаривает по прямому проводу с Иоффе[195], но с высылкой последнего из Берлина и эта работа прекращается. Остается лишь редкая переписка с единственным полпредом Воровским»[196].

Глухое противоборство Чичерина, Литвинова и Карахана много лет портило жизнь работникам НКИД, иногда вырываясь и за пределы наркомата. Невозвращенец Борис Бажанов, бывший в 20-х годах секретарем Политбюро, писал в мемуарах: «Чичерин и Литвинов ненавидят друг друга ярой ненавистью. Не проходит и месяца, чтобы я получил «строго секретно, только членам Политбюро» докладной записки и от одного, и от другого. Чичерин в этих записках жалуется, что Литвинов – совершенный хам и невежда, грубое и грязное животное, допускать которое к дипломатической работе является несомненной ошибкой. Литвинов пишет, что Чичерин – педераст, идиот и маньяк, ненормальный субъект, работающий только по ночам, чем дезорганизует работу наркомата; к этому Литвинов прибавляет живописные детали насчет того, что всю ночь у дверей кабинета Чичерина стоит на страже красноармеец из войск внутренней охраны ГПУ, которого начальство подбирает так, что за добродетель его можно не беспокоиться. Члены Политбюро читают эти записки, улыбаются, и дальше этого дело не идет»[197].