Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Главой советской делегации снова стал Литвинов, поскольку Чичерин в это время отправился в Лозанну – там открылась международная конференция для урегулирования отношений с Турцией. Прежние договоры, заключенные западными странами с побежденной Османской империей, утратили силу после превращения страны в республику под властью националиста Кемаль-паши. Попытки Запада свергнуть его путем интервенции провалились благодаря помощи Советской России, предоставившей туркам оружие и другую помощь (включая, кстати, почти 10 тонн «царского золота»). Однако Кемаль вовсе не собирался строить у себя социализм и воспринимал большевиков как удобного, но временного союзника. Это проявилось в Лозанне, где делегат Турции Исмет-паша после бурной защиты Чичериным турецкой позиции отошел от нее, приняв предложения Англии о пропуске в Черное море военных судов всех стран, что было угрозой не только для Турции, но и для России. Однако англичане потребовали новых уступок, и в феврале 1923 года конференция прервалась.

Тем временем в Москве, в здании Наркоминдела, 2 декабря собрались делегации Польши, Литвы, Латвии, Эстонии и Финляндии. Перед этим все они, кроме представителей Литвы, встретились в Таллине для выработки общей позиции. На открытии Литвинов сообщил о предстоящем сокращении Красной армии вчетверо – с 800 до 200 тысяч человек – и обратился с таким же предложением к остальным участникам, дополнив эту меру сокращением военных бюджетов и устройством вдоль границы нейтральной зоны для предотвращения инцидентов. Польша при поддержке других стран предложила вместо этого заключить взаимные пакты о ненападении и согласии в случае споров прибегнуть к международному арбитражу. Идея арбитража никогда не нравилась Советской России, поскольку все остальные европейские страны были капиталистическими, а значит – изначально настроенными против нее. Однако Литвинов согласился на арбитраж, но только не с участием Лиги Наций. Ее в Москве любили еще меньше, считая организацией победителей в Первой мировой войне, созданной для навязывания своей воли другим странам.

Финский делегат заметил, что в случае согласия на предложения Литвинова его стране придется сократить армию до 20 тысяч человек, что лишит ее возможности защититься от возможного нападения, а армии прибалтийских государств в этом случае станут и вовсе смехотворными. Делегат Польши, князь Януш Радзивилл, широким жестом предложил сократить свою армию с 295 до 280 тысяч – то есть на 4 %. Других уступок никто не предлагал, и стало ясно, что конференция провалилась. Конечно, Литвинов этого и ждал. Он больше надеялся на пропагандистский эффект предложения о сокращении Красной армии. Оно и правда было замечено – например, «Нью-Йорк таймс» 4 декабря написала, что США «являются единственной державой, помимо России, искренне желающей и способной в силу своей сильной позиции продвигать дело всемирного разоружения»[315]. Однако сами американцы свои вооруженные силы сокращать не спешили, как и все прочие страны. Да и сокращение Красной армии было вызвано не миролюбием, как уверял Литвинов, а избыточной нагрузкой на бюджет, ненужной в мирное время. К тому же оно оказалось не таким большим, как было объявлено – к 1924 году численность армия уменьшилась лишь до 500 тысяч человек.

В беседе с американским журналистом Уолтером Дюранти после окончания конференции Литвинов раздраженно заявил: «Польша и еще пара пограничных государств фактически являются пешками в руках определенных милитаристских держав, выступающих по собственным причинам против реального сокращения европейских армий, но бремя вооружения в наши дни настолько тяжело для европейских народов, что ни одно правительство открыто не осмеливается признать свое нежелание разоружаться или отклонить приглашение на конференцию по разоружению. Поэтому соседи России не решились отвергнуть приглашение Москвы»[316].

Несмотря на провал Московской конференции, советские дипломаты были настроены оптимистично. НКИД в своем отчете за 1922 год назвал его годом выхода на мировую арену и добавил, что отныне ни одна серьезная международная проблема не могла быть решена без советского участия. Во внутренней жизни дело тоже шло к стабилизации – НЭП улучшил жизнь людей, после окончания Гражданской войны почти прекратились антисоветские выступления, ослабли репрессии. 30 декабря I съезд Советов объявил об объединении формально независимых России, Украины, Белоруссии и Закавказья в единый Советский Союз. Красин, вернувшись в Москву в начале 1923 года, писал своей жившей в Берлине гражданской жене Тамаре Миклашевской: «Люди ходят сытыми, во всех домах тепло и против 1919 года разница громадная. Что здесь поражает, это, несмотря на плохую одежду и общий серенький пейзаж – тон улицы бодрый, даже веселый и люди не выглядят такими скучными и пришибленными, как у вас в Берлине»[317].