Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Использовать кризис попытались и гитлеровцы, устроившие в ноябре в Мюнхене «пивной путч», поддержанный частью генералитета, но его властям тоже удалось подавить. Угрозу фашизма в СССР заметили еще до этого, когда в конце предыдущего года Бенито Муссолини с его чернорубашечниками захватил власть в Италии. Однако именно Муссолини, чья диктатура вызывала на Западе острую критику, стал инициатором налаживания контактов с Москвой – 30 ноября он призвал к восстановлению «в полном объеме» дипломатических и торговых отношений. «Известия» оценили это как «первую брешь в объединенном фронте против Советской России»[322]. «Брешь» стала еще шире, когда 1 февраля 1924 года первое лейбористское правительство Англии во главе с Рамсеем Макдональдом объявило о признании СССР де-юре. Оно также внесло важный вклад в решение Рурского кризиса – в августе на международной конференции в Лондоне был принят «план Дауэса», смягчивший условия выплаты репараций Германией, после чего войска союзников были выведены из Рура, а экономика страны пошла на подъем.

Решение лейбористов открыло «полосу признаний» СССР – в течение года его признали Греция, Норвегия, Швеция, а после прихода к власти левосоциалистического правительства Эдуара Эррио к ним 28 октября присоединилась Франция. Без сомнения, Литвинов был доволен этим, но продолжал демонстрировать в отношении Запада жесткость. В февральском интервью «Правде» он утверждал, что теперь для других стран признание Советского Союза имеет большую важность, чем для него самого. Притом если они предложат такое признание, то не получат «никаких предварительных переговоров и уступок по каким-либо вопросам – признание должно быть безоговорочным»[323].

В мае случился новый кризис – на этот раз в отношениях с Германией, которую в Москве по-прежнему, несмотря на неудачу революции, считали главным европейским партнером. 3 мая 1924 года немецкий коммунист Йозеф Бозенгардт, скрываясь от полиции, укрылся в здании советского торгпредства, но полиция ворвалась туда следом за ним и устроила обыск. Полпред Крестинский немедленно закрыл торгпредство (что вело к прекращению всех торговых отношений между странами) и выразил решительный протест. К Германии решили применить санкции – 5 мая была прекращена продажа ей зерна и других продуктов, торговые сделки с немецкими фирмами приостановили, а советским пароходам запретили заходить в германские порты. Это грозило серьезным ущербом экономике, которая только-только начала выбираться из кризиса. В Берлине воцарилась паника, правительству грозила отставка.

На пике ажиотажа, 16 мая, Литвинов в интервью «Известиям» заявил: «Неожиданное и бессмысленное нападение берлинской полиции на торгпредство является не только формальным нарушением экстерриториальности и оскорблением Советского правительства, но и действием, лишающим наше торгпредство необходимых условий для спокойной работы. Экстерриториальность торгпредства вытекает из советско-германского соглашения 1921 года, которое Рапалльским договором не было отменено»[324]. И как обычно, оставил немецкой стороне мостик для налаживания контактов: «Общность экономических и политических интересов, которая вызвала к жизни Рапалльский договор, еще сохраняет и сохранит свою силу надолго. Я не допускаю ни на одну минуту мысли, чтобы германское правительство сознательно стремилось к изменению существующих между Советскими республиками и Германией отношений»[325].

Литвинов и Н. Крестинский. (Из открытых источников)

Через несколько дней германский посол граф Брокдорф-Ранцау[326] попросил приема в НКИД. Чичерин и Литвинов предъявили ему требования: германское правительство должно принести извинения, наказать виновных в инциденте, компенсировать ущерб и предоставить советскому торгпредству те же права экстерриториальности, которым пользуются дипломатические представительства. В Берлине долго думали, но руководство наркомата стояло на своем. 29 июля инцидент был урегулирован, все требования советской стороны выполнены.