Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Оптимизм выражали и доклады на состоявшемся в апреле XII съезде партии – первом, в котором не участвовал тяжелобольной Ленин. На нем лидеры Коминтерна Зиновьев и Бухарин утверждали, что кризис капитализма ширится, трудящиеся во всем мире готовы к революции, к рабочим Европы и Америки присоединяются «сотни миллионов колониальных и полуколониальных рабов». Конечно, все это было предназначено для масс – сами партийные лидеры уже понимали, что желанная мировая революция откладывается на неопределенное время и им придется строить отношения с капиталистическим миром. А для этого требовались умелые и прагматичные дипломаты – именно такие, каким к тому времени стал Литвинов.

Глава четвертая Строительство НКИД

Вернувшись из Гааги, Литвинов зажил наконец спокойной и размеренной жизнью, какой не знал даже в Лондоне – тогда он был изгнанником на птичьих правах, а теперь первым заместителем министра иностранных дел крупнейшего в мире государства. Он занимал с семьей трехкомнатные апартаменты в особняке на Софийской набережной, который использовался как место приемов и мини-отель для высоких гостей. Одна из комнат была превращена в его кабинет, где он мог укрыться от детского гомона, но работать он предпочитал на Кузнецком Мосту, поражая сотрудников своей пунктуальностью.

Юрий Козловский[318], долго работавший с Литвиновым, вспоминал: «У Максима Максимовича было точное расписание работы. Он все делал вовремя. Утром разбирал шифровки, почту. В точно назначенное время принимал сотрудников и других посетителей. Вовремя завтракал, вовремя обедал. Литвинов считал, что человек, не могущий укладываться в рабочее время, – плохой организатор. Как-то, уже в более поздние годы, произошел такой случай. В приемную вошел Николай Николаевич Крестинский, первый заместитель наркома, и хотел пройти к Литвинову, но у самой двери взглянул на часы – было пять минут седьмого – и остановился: «Ах да, его уже нет». Литвинова действительно не было в кабинете. Рабочий день кончился, ничего срочного не было, и он, как всегда, уехал»[319].

Постановление Политбюро об утверждении коллегии НКИД. 26 июля 1923 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 350. Л. 18)

Теперь он занимал в НКИД никем не оспоримое высокое положение, фактически руководя западным направлением внешней политики, которое после долгого застоя начало бурно развиваться. Восточное направление взял на себя Карахан, возглавивший после возвращения из Польши отдел Востока, но осенью 1923 года его услали полпредом в Китай. После этого Восток, которым убежденный «западник» Литвинов заниматься не хотел, стал привычно курировать Чичерин. Деятельность наркома по-прежнему вызывала насмешки его зама, отраженные в воспоминаниях: «Усвоив наше положение о поддержке восточных полуколониальных народов, он готов был простираться ниц перед ними и идти на любые уступки в сношениях с ними, что несомненно отразилось на невыгодном характере заключенных с ними договоров. Прослышав, что в международной жизни в некоторых странах кое-какую роль играют неофициальные дипломатические посредники, он склонен был принимать за эмиссара любого авантюриста и спекулянта, ссылавшегося на свои связи в правительственных сферах, принимать его и вести с ним интимные переговоры. Подобных аферистов, германских, французских, английских, американских, балканских и др. немало перебывало в его кабинете»[320].

Литвинов с Ф. Дзержинским на заседании ВСНХ. 1923 г. (Из открытых источников)

Признать истинность этих обвинений трудно – хотя Чичерин, быть может, и проявлял излишнюю доверчивость, объясняемую его дворянским благородством, «простирание ниц» перед гостями с Востока объяснялось не его причудами, а политикой партии, прежде всего Ленина, мечтавшего с помощью «пробуждения Азии» нанести удар по империализму с тыла. Не ограничившись поддержкой кемалистов в Турции, эта политика вылилась в спонсирование «народных революций» в Персии, Китае, Монголии, а также поддержку «братских» партий и организаций, продлившуюся до самого конца советской эпохи. Так что нарком вовсе не был инициатором поддержки «полуколониальных народов», хотя тяга к восточной экзотике у него имелась – он любил щеголять в восточных халатах с бухарским орденом на груди. Советских наград этот выдающийся дипломат так и не заслужил.