Максим Литвинов. От подпольщика до наркома

Результата это обращение не имело, поскольку в Москве Савелия обвинили в растратах. На его новые жалобы брат ответил раздраженным письмом: «Неужели ты думаешь, что моего заявления о твоей невиновности было бы достаточно для ликвидации всего дела, о котором осведомлено третье ведомство, а вероятно, и ячейка? Правда, мне раз удалось вытащить тебя из беды, когда покойный Дз<ержинский> поверил моему слову, но тогда порядки были иные, отношение ко мне иное, да и люди другие. Теперь это не пройдет. Вообще, твоя беда, Савелий, в том, что ты совершенно не знаешь наших порядков и психологии наших людей…»[369] В конце, правда, он намекал, что попробует пристроить брата в Париже, куда собирался торгпредом его старый друг Стомоняков, но Савелий ему уже не верил.

В октябре 1928 года Литвинов-младший уехал в Париж, где некий француз потребовал от него расплатиться по векселю, выданному от имени берлинского торгпредства, – вскоре выяснилось, что таких векселей он выдал немало. Спасаясь от кредиторов, Савелий бежал в Базель, где объявил себя невозвращенцем и обнародовал любопытные факты о деятельности торгпредства. По его словам, фальшивые векселя его заставил выдать некто Туров – заместитель торгпреда, параллельно служивший в ГПУ и задействованный в финансировании германской компартии. Он также объявил себя жертвой «заговора» Чичерина против его брата: «Между Максимом Литвиновым и Чичериным и Караханом существуют большие нелады и интриги на личной почве. ГПУ поддерживает Чичерина и преследует Литвинова, который всегда боролся с незаконными действиями ГПУ. Этим летом, когда я путешествовал со своим братом по Австрии, он мне особенно жаловался на обострение отношений между ним и Чичериным и выражал опасение, как бы Чичерин не подставил ему ножку в Москве за время его отсутствия»[370].

Летом того года Литвинов действительно отдыхал в Карловых Варах, где с тех пор регулярно проводил отпуск, а оттуда ненадолго выезжал в Австрию. Возможно, Савелий надеялся, что брат, боясь огласки, замнет дело, но было уже поздно. Он вернулся в Париж, где 20 декабря был арестован – в его номере полиция нашла «неодетую девицу» Еву Пренскую, работавшую в советском торгпредстве, хотя в Москве у Литвинова-младшего остались жена и четверо детей. Еще до этого советские дипломаты поспешили откреститься от Савелия, заявив, что в Берлине он не работал с 1927 года, а Туров тогда же (удивительно своевременно) погиб от бандитской пули. Политбюро впервые рассмотрело «дело С.Л.» 1 ноября (до 1931 года оно будет возвращаться к нему целых 14 раз), решив «принять все меры, обеспечивающие ликвидацию шантажа без какой-либо уплаты с нашей стороны».

Скандал вокруг Савелия разрастался, и 3 января 1929 года в «Правде» появилась статья, объявившая дело «уголовным и явно мошенническим». 13 марта Политбюро направило секретную телеграмму полпреду во Франции Валериану Довгалевскому[371]: «Мы думаем, что адвокаты Савелия Литвинова центр тяжести перенесут с фальшивых векселей на компрометирующие письма Максима Литвинова, чтобы оскандалить советскую власть»[372]. Эмигранты злорадно писали, что Литвинов-старший «проворачивал дела» вместе с братом. Злорадствовал и Чичерин в Германии, писавший 12 января Карахану: «Нельзя упрекать М.М. в том, что у него брат – жулик и предатель, но можно его упрекать в том, что с этим братом он поддерживал наитеснейшие сношения до самого последнего времени и выдавал секреты ему, не члену партии»[373]. Процитированные письма Литвинова брату были изъяты при аресте последнего и обильно перепечатывались в европейской прессе.

Сам дипломат всячески избегал попыток притянуть его к делу: когда подруга Савелия Пренская нашла его в Женеве, он категорически отказался с ней общаться. Несмотря на это, его положение стало шатким, а предполагавшееся назначение наркомом теперь вызывало большие сомнения. Его недруги, взбодрившись, начали забрасывать инстанции доносами. Одним из поводов стала статья, напечатанная его женой 3 августа в «Берлинер тагеблатт». Уже на другой день в коммунистической «Роте фане» появилась злая заметка, «где мадам Литвинову» обвиняли в том, что она восхищается элегантными господами и дамами, не замечая страданий немецкого пролетариата (хотя о страданиях она тоже написала). По поручению Молотова копии обеих статей были разосланы всем членам ЦК, а 15 августа Политбюро признало, что статья «дискредитирует Советское государство». Невозвращенец С. Дмитриевский позже писал, что Литвинова «слишком непосредственна – сказалась, очевидно, Англия; не подходит к придворным нравам»[374].

Суд над Савелием Литвиновым. (Из газеты «Манчестер гардиан» за 26 января 1930 г.)