Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Брюсов, знакомый нам как вождь сообщества символистов в предшествующие годы, был еще одним из локусов власти, хотя природа его влияния и то, как он стремился его использовать, как всегда, были специфически присущи только ему. Его организационное руководство символистами в дореволюционный период было жизненно важным, хотя он не так любил оказывать личное покровительство, как, скажем, Вячеслав Иванов. В начале советской эпохи он решил укрепить свою власть, вступив в партию и войдя в ее административные органы. Он занял несколько различных влиятельных бюрократических должностей, в том числе заведующего Московским библиотечным отделом при Наркомпросе, заведующего литературным подотделом Отдела художественного образования при Наркомпросе, заведующего Отделом художественного образования Главпрофобра, и этот перечень далеко не полон [там же: 337]. Верный себе, Брюсов, по-видимому, меньше занимался личным покровительством, чем некоторые другие, хотя, например, в качестве заведующего Отделом научных библиотек он, как и Волошин, принял меры по спасению библиотеки одного интеллигента, Н. Н. Фатова [Брюсов 1998:215–223]. Однако в процессе своей деятельности он оказывал литераторам существенную финансовую поддержку. Из документов ЛИТО Наркомпроса мы узнаем, что он председательствовал на заседаниях, где оценивались и финансировались заявки ряда литературных кружков, просивших о той или иной поддержке со стороны государства. Материалы, связанные с его деятельностью в качестве представителя государства, отражают явный энтузиазм, с которым в тот ранний период советской истории государство поддерживало литературные организации, включая литературные кружки, а исполненные надежд члены кружков подавали заявки на финансирование[173].

Заявки на финансирование литературных кружков, подаваемые в ЛИТО Наркомпроса, также дают представление о том, что, по мнению объединившихся в кружки писателей, могло предложить им государство: например, помещения для проведения собраний кружков, материальную поддержку публичных чтений и дискуссий, а также финансирование их литературных трудов[174]. Одним из последствий подобных осознанных организационных и финансовых отношений с государством было то, что такие кружки должны были регистрироваться в милиции, что позволяло милиции, а также НКВД (новый набор букв для обозначения Чека, или тайной полиции) тщательно контролировать их финансовые ресурсы и расходы. Кроме того, на менее официальном уровне НКВД, по-видимому, начал беспокоиться, не служат ли некоторые из этих привилегированных интеллигентских организаций просто прикрытием для коммерческой деятельности, например для пивных. Но, возможно, подобные организации ускользали от орлиного взора Брюсова[175].

Гораздо более высоким уровнем влияния обладал Горький, вхожий в высшие эшелоны большевистской власти. В годы, предшествовавшие революции, Горький выступал в качестве наставника и покровителя многих молодых писателей, включая членов его кружка «Среда». В советский период он продолжил и даже значительно расширил свою меценатскую деятельность, но теперь уже на основе доступа к государственным ресурсам благодаря личным связям с партийным руководством, в частности с Лениным. Возможно, он более широко и эффективно, чем кто-либо другой, использовал свой авторитет не только для оказания помощи большому числу отдельных лиц, обращавшихся к нему со своими индивидуальными проблемами, но и для создания ряда организаций, обеспечивавших писателям финансовую поддержку и льготы[176]. Это не всегда давалось ему легко: в октябре 1917 года он выступил против большевистского переворота и не без труда примирился с большевиками; разочарованный, в 1921 году он покинул страну и вернулся только в 1928 году.