Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Но если ты можешь полюбить не меня лично, а то, что я делаю и что я должен сделать, то об этой любви я прошу и умоляю тебя. Так меня еще никто не любил. Эта любовь мне необходима, Маруся. Помоги мне любить Россию и помоги найти слова… помоги мне найти себе тишину… которые нужны для работы. Если так полюбишь, это во мне полюбишь, тогда прошу, умоляю тебя: будь со мной в Коктебеле, будь [там] всегда, останься за меня с Пра, когда мне надо будет уехать. <…> Сделай Коктебель местом молчания и уединения для меня, каким он часто бывал, но перестал, увы, для меня быть. Ты это можешь сделать своею любовью, Маруся, хотя ты сама и беспокойна, и мучительна, и нелепа [там же, 12: 553].

Очевидно, что это честное и, возможно, действительно красноречивое мужское признание в нужде, но не в любви. В основе предложения Волошина лежала его убежденность (выраженная в другом месте того же письма) в том, что теперь наконец его собственная литературная слава начинает расти благодаря стихам о России, созданным в период войны и тектонических сдвигов[207]. В обмен на преданность ему и заботу о его нуждах, о чем, по-видимому, говорит его предложение, Маруся могла рассчитывать на престиж, подобающий той, кто помогает русскому поэту в его трудах. Пылкие отзывы Марии Степановны о достоинствах Волошина в последующие годы дают понять, что на каком-то уровне она была готова рассмотреть возможность подобной сделки. Однако, вероятно, на благо их совместной жизни пошло то, что она не сразу согласилась на условия такого контракта, и у Волошина осталось время, чтобы его чувства стали глубже, или, по крайней мере, чтобы он мог сказать ей, что это так. Через полтора месяца Волошин снова оказался в Коктебеле без Марии Степановны (она уехала работать в Феодосию), и, мечтая о ее возвращении на Новый год, он писал:

Милая моя, дорогая моя Маруся, что с тобою случилось? Раз ты не пришла ни вечером, ни сегодня, то значит ты заболела… И вчера, и сегодня я ходил далеко по шоссе и ждал тебя встретить. Сегодня долго сидел на перевале и ждал тебя. Что с тобой? Если бы не полная невозможность покинуть теперь Пра, я бы завтра же утром побежал бы в Феодосию. <…> Вчера вечером разжег печку и сидел у тебя весь долгий вечер, думая, что, 6<ыть> м<ожет>, ты еще подойдешь…[208]

Это навело его на тему отрезанности от мира и одиночества на даче в Коктебеле, которую он впервые поднял много лет назад – что характерно, в письме к самой Пра, – и он сообщает Марии Степанове, что намного лучше понимает ее чувства теперь, когда сам, как и она ранее, испытал это одиночество:

Неужели и ты меня так ждала все шесть месяцев. Только за эти дни я понял тоску твоих писем. Я ничего не понимал раньше.

Милая Маруся, мне нужно тебя до боли, до слез. <…> Тебе, вероятно, все это странно и совсем неожиданно слышать от меня такие речи, Маруся. Ведь все время – я как бы только принимал твою любовь, а сам был пассивен. А вот все вдруг переменилось. Разлука иногда дает такие неожиданные уроки [там же, 12: 578–579].

Волошин поспешно добавляет более спокойным тоном: