Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Еще одним знаменитым ментором из числа писателей-реалистов был Горький с его кружком последователей (и поклонников) «Среда» (названным в честь вечера дня, когда происходили еженедельные встречи кружка), куда входили и другие его приверженцы. Из-за преданности этих последователей Горькому их иронически называли «подмаксимками» – грибами, растущими вокруг Максима [Zoe 1991: 295][80]. Для этих начинающих писателей Горький выступал в роли самого заботливого наставника, подбадривал их, давал профессиональные советы, ругал, когда они слишком много пили, и в целом заставлял их ощущать свое сильное отцовское участие. Он был посаженным отцом на свадьбе двух своих последователей и, как известно, отзывался о них как о своих «детях», пригласив одного из них временно пожить в своем доме[81]. Положение литературного редактора марксистского журнала «Жизнь» позволяло ему не только предоставлять им возможность печатать свои литературные труды, но и тесно сотрудничать с ними в процессе рецензирования и редактирования их сочинений. Он также основал и издавал библиотеку паевого издательства «Знание», в которую вошли многие произведения участников кружка «Среда». Признательность, порожденная таким отношением, часто находила выражение в «воспоминаниях современников», с любовью написанных его почитателями; несколько членов горьковского кружка «Среда» стали авторами советского агиографического фолианта «Горький в воспоминаниях современников» [Бродский 1955][82]. В самом деле, изучая такие мемуары, в истории реалистической литературы порой можно выделить целые династии наставников; например, Толстой был наставником Бунина, а тот – В. П. Катаева, и впоследствии каждый «ученик», вспоминая о своем менторе, выстраивал своего рода литературную генеалогию[83].

Поскольку феномен наставничества был связан с лидерством в кружке, он проявился и среди символистов. Супруги Мережковский и Гиппиус царили в своем домашнем кружке 1890-х годов, позднее переросшем в Религиозно-философское общество. Если говорить о движении «Мир искусства», то Бенуа рано стал доминировать над остальными членами студенческого кружка, посвященного истории искусства (тоже собиравшегося дома и называвшегося «Невские пиквикисты»), в который входило большинство изначальных участников этого движения, а Дягилев, хотя был моложе и в первые годы воспринимался как простой провинциал, впоследствии проявил себя как талантливый импресарио движения «Мир искусства». Если другие крупные символисты, такие как Брюсов и Белый, были, по-видимому, менее склонны брать на себя труды и ответственность, сопряженные с личным наставничеством (хотя Брюсов был потрясающим организатором, помимо всего прочего создавшим и возглавившим символистский журнал «Весы»), то в поздние годы символизма эту роль с величайшим энтузиазмом возложил на себя Вяч. Иванов. Иванов много сделал для того, чтобы повысить эффективность и престиж своего домашнего кружка, включив в него молодых подопечных мужского пола, таких как поэты М. А. Кузмин и С. М. Городецкий, а также Волошин.

Отношения Волошина с Ивановым, которого он описывал как человека «с лицом отца» [Волошин 2003–2015, 7: 163], носили глубоко личный характер. Его дневник этого периода полон выдержек из предсказаний Минцловой, но в нем также содержится не одна страница цитат, зачастую с комментариями, из его разговоров с Ивановым. Эти беседы, начавшиеся в Женеве в 1904 году, свидетельствуют о масштабе влияния, которое Иванов имел на Волошина как в интеллектуальном, так и в духовном плане. В одном из таких диалогов, записанных Волошиным, Иванов предложил следующий анализ его поэтического искусства: «…у Вас глаз непосредственно соединен с языком. В Ваших стихотворениях как будто глаз говорит». Это необязательно была похвала, поскольку Иванов усматривал в этом некоторое робкое нежелание «пересоздать, перетворить природу», что было целью символистов. Из-за того что Волошин заявил о желании оставить природу нетронутой, только воспринимать, но не пересоздавать ее, Иванов назвал его буддистом (в то время Волошин действительно интересовался буддизмом) и заявил, что ему самому «враждебен virus буддизма». В буддизме, по его мнению, главным является жалость, и Иванов противопоставлял ему христианство как религию любви, «безжалостной любви». После чего Волошин попытался преодолеть эту пропасть, подняв вопрос о сексе: «Я считаю основой жизни пол – Sexe. Это живой осязательный нерв, который связывает нас с вечной тайной». А затем он перешел к своей теории искусства как чистой формы секса. Она Иванову понравилась: «Если так, Вы подходите к нам. Вы не буддист. В буддизме нет трагедии». Ответ Волошина Иванову перекликается с тем, как он ответил Екатерине Бальмонт, когда она предостерегала его против сближения с Маргаритой: «Для меня жизнь – радость. Хотя, может, многое, что другие называют страданием, я называю радостью. Я страдание включаю в понятие радости» [Волошин 1991а: 202–203].