Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Принятие на себя такой роли лидера на самом деле потребовало от Волошина немало мужества, особенно перед лицом военной угрозы, а также дерзости и своего рода воздержания от потенциально опасной в то время политической ангажированности. Возможно, в данных обстоятельствах Волошин сумел обрести силу благодаря своему железному, как могло показаться, самообладанию. Это качество, уже отмечавшееся в нем с детства вдумчивыми свидетелями его жизни, проявилось в первые годы, проведенные им среди символистов, когда он выступал между ними в качестве миротворца, а затем и в годы, когда он стал главой кружка. Во время Гражданской войны оно способствовало его деятельности по установлению контактов с обеими (или даже несколькими) сторонами жестокого и кровопролитного конфликта, когда он ублажал красных, одновременно пользуясь поддержкой белых, а затем и входя в доверие у советской власти. Этот личный нейтралитет впервые проявился в его реакции на Первую мировую войну.

Последние и во многом лучшие годы дореволюционного волошинского кружка – с 1914 по 1916 год – отличались свято соблюдаемой отстраненностью от бурных событий, возможно, выглядящей преувеличенной по прошествии времени. Но это была иллюзия, о чем никто не знал лучше самого Волошина, который с начала июля 1914 года до конца марта 1916 года находился в Западной Европе. Там у него была возможность оценить ситуацию с самого начала. Если по всему Европейскому континенту интеллигенция подстрекала к войне, предвкушая ее способность сделать мир чище, подтвердить смысл бытия и общность людей [Stromberg 1982], то Волошин относился к тому немногочисленному меньшинству европейских интеллигентов, которые быстро почувствовали отвращение к военной лихорадке и беспомощно отошли в сторону. «Я совсем не верю ни в освободительный, ни в очистительный смысл войны, – писал он матери в 1915 году. – Это война не национальная, не освободительная»[133].

Покинув Россию и проехав в июле 1914 года через Германию и Австрию в Швейцарию, Волошин обосновался в швейцарском городе Дорнахе как раз тогда, когда обе стороны системы европейских союзов начали объявлять войну. Дорнах, в котором Волошин оставался до января 1915 года, был центром антропософского движения; там он встретился с Маргаритой Сабашниковой (ставшей теперь убежденной последовательницей антропософии) и принял участие в разнообразных мероприятиях, проводимых этим движением. В Дорнахе он также познакомился с множеством немцев – последователей движения и в первые дни войны был сильно подвержен влиянию их настроений. Это влияние оставило след в его душе. Приехав в Париж в начале 1915 года, он писал матери:

Я уже почти неделю в Париже. И хотя эти дни Париж живет в ожидании с часа на час нападения цеппелинов, но после Дорнаха я чувствую здесь глубокое успокоение и тишину душевную, потому что отошло то нестерпимое противоречие, которое рождалось там от непосредственного соприкосновения с германским миром[134].

Налетевший той осенью шквал противоречивой пропаганды и слухов быстро внес раскол между европейцами, даже между европейцами, связанными между собой самыми тесными интеллектуальными узами. Для Волошина проблема заключалась в том, кому верить. После того как в Дорнахе он основательно познакомился с немецкой точкой зрения, во Франции он предпринял целенаправленные усилия, чтобы выяснить мнение противоположной стороны. В письме матери он продолжал: