Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Относительно же германских жестокостей я здесь [во Франции] наконец нашел такие документы, что мог позволить себе поверить в них и отвергнуть отрицания самих немцев. Тем трагичнее для меня представляется теперь то абсолютное доверие и солидарность с Пруссией, которая есть сейчас у всех немцев без исключения. Что же касается начала войны, то ведь в Германии все до единого человека убеждены, что военные действия были начаты Россией до объявления войны и восточная Пруссия была занята без объявления войны рус<скими> войсками. Я лично склонен верить версии союзников, но не могу не признать, что это только доверие чувства, потому что, конечно, во всех опубликованных до сих пор желтых, белых, красных…[135] книгах есть много сознательных пропусков [Волошин 2003–2015, 10: 282].

Проблема, кому верить, не переставала беспокоить Волошина по мере развития военных действий; подстрекательская полуправда военного времени вызывала у него недоумение и отвращение. Где-то в первой половине 1915 года он написал стихотворение под названием «Газеты», которое начиналось так:

Я пробегаю жадным взглядомВестей горючих письмена,Чтоб душу, влажную от сна,С утра ожечь ползучим ядом.

Далее в стихотворении с горечью осуждается «ложь», которая «…заволакивает мозг / Тягучей дремой хлороформа» [Волошин 1991 д: 98]. Мать Макса решительно осудила данное стихотворение и, по-видимому, сообщила об этом в письме, которое она отправила ему в Биарриц в июне 1915 года. Стихотворение показалось ей предательским, особенно (как считал Макс) его последние строки: «Дозволь не разлюбить врага / И брата не возненавидеть!» В августе (почта из России по Францию шла шесть недель) он резко ответил: «Вероятно, ты сама совсем веришь той “полуправде”, что создается газетами, той официальной тактической правде, которая нужна для поддержания духа. Я ей, к сожалению, совсем не верю. Эта условная правда самое страшное во всей войне». Солидаризируясь с одним из самых ярых циников, высказывавшихся о войне, он добавил:

«Que messieurs les assassins commencent»[136], отвечают защитники смертной казни ее противникам. Бернард Шоу остроумно обернул эту фразу в том смысле: «…пусть убийцы начинают, а мы будем продолжать (т. е. казнить)». С войной то же самое. Немцы начали, остальные продолжают, и подражают им[137].

Он обладал относительным иммунитетом к вражде по отношению к «Гансам»: «Я против немцев. Но, отбросивши все условные истины настоящего года, не вижу, чем морально французы выше немцев. (Индивидуальности не считая и не считая отдельных жертв.)» Здесь также выходит на первый план характерная для него склонность рассматривать позиции всех сторон конфликта, бывшая бесценной в годы его «миротворческой» деятельности в стане символистов и в собственном доме. «Я понимаю твое негодование, – продолжал он. – Но не понимаю того, как приписываешь мне Иудушкину молитву, когда естественно было бы подумать: очевидно, все не так просто и ясно, а есть и другие точки зрения, другие представления о совершающемся» [Волошин 2003–2015, 10: 408–409].