Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Впоследствии встречала я еще на многих этапах нашего странствия – в Новороссийске, в Екатеринодаре, в Ростове-на-Дону – круглый берет на крутых кудрях, разлетайку, гетры и слышала стихи и восторженный писк покрасневших от волнения носиков. И везде он гудел во спасение кого-нибудь [там же: 356].

Благодаря сочетанию ярких образов и широких обобщений, пусть и лишенных идеальной исторической точности, Тэффи рисует целый маленький мир: растерянные, смятенные канцелярии, внимание работниц которых легко отвлекалось на появление поэта и героя – Волошина. Его желание, скорее даже рвение найти в такой обстановке слушателей и использовать престиж поэта, добиваясь того, чтобы быть услышанным чиновниками, готовность переходить из одного кабинета в другой, а затем в третий – все это раскрывает новую сторону его личности в новых политических и экономических обстоятельствах. Прежде всего, Волошин был готов хлопотать ради своего и чужого блага. Русское слово «хлопотать» трудно точно перевести в данном контексте, но оно важно для нашего понимания этого нового Волошина. Оно означает получение чего-либо путем усилий, ходатайств, беготни – часто из одной бюрократической конторы в другую. Отныне Волошин станет непревзойденным мастером в этой области.

Рис. 14. Максимилиан Волошин, автопортрет, 1918 год. Архив Вл. Купченко

Вскоре после прихода большевиков и их утверждения в Крыму Волошин решил уехать из Одессы и вернуться домой, в Коктебель. По его собственным словам, на обратном пути он в полной мере использовал свой талант обзаводиться знакомствами. В последующие годы история об этом путешествии превратился в одну из легенд его домашнего кружка, несомненно, постепенно изменяясь со временем, как это обычно случается с устными рассказами. По настоянию своей второй жены незадолго до смерти, последовавшей в 1932 году, он наконец изложил ее на бумаге. Порой то, что он явно гордится собственной сообразительностью, заставляет задуматься критически настроенного читателя этих воспоминаний; некоторые неточности (например, в должностях и организационной принадлежности тех, кто помогал ему по ходу дела) обнаруживаются там, где есть возможность проверить его рассказ по другим документам. Складывается впечатление, что во многом целью этих мемуаров было не абсолютно объективное изложение событий, но реклама его навыков в налаживании связей и создании альянсов. Однако даже в этом случае его рассказ многое говорит о бесконечных, на первый взгляд, переключениях в процессе налаживания связей и поиска покровителей, которые требовались в этот нестабильный период[145].

Согласно Бунину, передающему первую часть этой истории, Волошин, пытаясь уехать из Одессы, сначала получил доступ к ресурсам Чека «как это часто бывает, через хорошенькую женщину». Выясняется, что начальник одесской Чека реквизировал дом этой женщины, но позволил ей по-прежнему жить в нем. Волошин познакомился с ней благодаря общей знакомой, и она представила его председателю одесской Чека Северному. Затем он также заручился поддержкой «“морского комиссара и командующего Черноморским флотом” Немитца, который, по словам Волошина, тоже поэт, “особенно хорошо пишущий рондо и триолеты”», – с нескрываемой иронией сообщает Бунин [Бунин 2017: 182]. Волошин уговорил этих двух влиятельных людей выдать его за человека, отправляющегося с секретной большевистской миссией в Севастополь. Не хватало только судна, чтобы доставить его туда, и в конце концов командующий Черноморским флотом нашел для Волошина парусник и команду моряков-большевиков (также состоявших в Чека). Маловероятно, что Волошин оплатил эти услуги (у него почти не было денег); он получил их благодаря уже существовавшим связям, личному обаянию и способности устраивать эмоциональные сцены, или диадическим отношениям. Очевидно, что в те ранние, сумбурные дни власти красных даже сотрудники Чека не устояли перед таким подходом.