Маньчжурия 1945: Война.Золото.Любовь

Голова Ванюшина, от неожиданного шума соскользнула с руки, на которой горюнилась во время проникновенного пения.

Иван расцвел и выдохнул: «Благодарю, старшина, присаживайтесь, мы с Гаврилой обручение отмечаем, сейчас и Евдокия подойдет, благословлять нас с Любашей будут».

«Доченька у меня одна, ты Иван, смотри береги ее, а не то» – собрал ручищу в кулак опьяневший Гаврила. Внимание его тут же перехватил хитрован Прокопчук.

Праздник по случаю обручения Любаши и Ивана длился до позднего вечера, плавно перейдя в главный дом. В сумерках Ельцовы забрали труп Федора у охраны усадьбы и где-то скромно похоронили. Федор при жизни был многим неудобный и даже в смерти чуть не стал «яблоком раздора».

Гости разошлись за полночь. Иван тайно шепнул Любаше, что сегодня ночью он занят. Он галантно проводил невесту, под бдительным взором любящего отца, во флигель, чем заслужил одобрение Гаврилы.

Затем лейтенант с заместителем вальяжно проследовали в терем, держать совет.

Сели в гостиной у самовара. Запасливый Прокопчук достал фляги, Петюня накрыл стол.

Подошли Ельцовы, ординарец покинул комнату с приказом никого не пускать, даже Любашу.

Глава XVIII.

Ельцовы доложили о похоронах. Соблюдя традицию, выпили стоя за покойного, помолчали, ибо о мертвых либо хорошо, либо ничего.

Вспомнили с издевкой Михася, который сейчас локти кусает. Галичанин рассчитывал если не на междоусобную войну, то уж на охлаждение отношений, как минимум. И стали слушать рассказ командира о замирении с Ванюшиным, плавно перешедшим в обручение.

Ситуацию спас незаменимый помощник старшины, батюшка. Пока Иван брился и лихорадочно думал какие слова найти для Гаврилы, его мозг под давлением безысходных обстоятельств выдал план на грани реального. «Почему бы и нет!» – отчаянно решил лейтенант, во второй раз с грохотом врываясь к ординарцу. Бледный Петюня беспрекословно помчался заводить «виллис». На ходу командир бросил распоряжение старшему караула, который что бы сохранить ясность разума, предпочел ничему не удивляться.

Распоряжение было следующим, оповестить Гаврилу, что бы тот через час пришел в терем к Баринову для важного разговора. Если же лейтенанта начнут искать, то он в церкви.

«Слушаюсь» – ответил, решивший ничему не удивляться старшой.

К церкви гнали на всех парах. Когда командирский джип встал, как вкопанный у крыльца храма, его уже оказывается поджидал священник. Батюшка вставал рано в предрассветный час и углядел своим бдительным оком Михася. Все утро он мучился вопросом: идти к старшине с докладом иль обождать. Когда же твердо решившись идти, он вышел из церкви, то столкнулся нос к носу с лейтенантом. Батюшка раскрыл рот от удивления, понимая, что советский командир вряд ли пришел исповедоваться. Влекомый твердой рукой Баринова, священник безропотно позволил увести себя за алтарь, где Иван без церемоний изложил ситуацию. Батюшка был человек умный, поэтому суть ухватил сразу. Худой мир лучше доброй ссоры резонно посчитал святой отец и сел писать исповедальное письмо Федора к нему самому, до неузнаваемости изменив почерк. Прочитав записку несколько раз попеременно и согласовав действия, представители войны и мира чинно сели в джип. Петюня рассеяно улыбаясь, повел «виллис» в терем.

У «черных ворот» старшой караула шепотом доложил обстановку.

В заключение громко добавил на староманерный лад: «Ждут-с в гостиной!». Баринов лишь молча кивнул, решив беречь силы для разговора с Ванюшиным.

Когда лейтенант и священник вошли в гостиную комнату, им показалось, что в воздухе искрит от напряжения. У самовара восседал Гаврила, положив кулачищи на стол. Он был в образе «Зевса- громовержца». Миротворец – батюшка начал первым. Заговорив срывающимся голосом, но постепенно войдя в раж, святой отец даже набрался храбрости попенять Ванюшину, что тот редко стал заглядывать в церковь. Сицилианская защита сработала, Гаврила виновато потупил взор. Повисла тягучая тишина. Было слышно, как дурная муха бьется о стекло, пытаясь выбраться на волю.

Выждав паузу, Ванюшин бросил священнику: «Покажи письмо».