Маньчжурия 1945: Война.Золото.Любовь

болталась на руках Прокопчука, а затем была передана в руки могучей матушки. Та играючи то ли повела, то ли понесла родимого к Церкви.

Напоследок военные вышли покурить на крыльцо, после многодневного напряжения говорить не хотелось. Они просто разглядывали звездные небеса и вздыхали, каждый о своем.

Глава XX.

Утром принаряженная Сидоровка, почти в полном составе, провожала от церкви обоз Сасы. Женщины почему-то всхлипывали, видимо представляли, что скоро вот также как, Ельцовы, уедут остальные солдаты – соколики.

Момент был торжественный, поэтому требовал речи.

Выступил старшина, затем с благодарным словом обратились братья близнецы. Бабы от умиления опять всплакнули и стали дружно махать платками в след уходящему обозу.

Гаврила был тут же, он провожал в Харбин Луку. Оба были суровы, но руки жали друг другу искренне.

«М-да, интересное кино» – размышлял, глядя на их расставание лейтенант – «С чего вдруг такая спешка возникла, что, не дождавшись конца сезонной охоты, староста послал егеря в город. По всему видно, нервничает Ванюшин. А причина тому скорее атаман Семенов, нежели Михась. С галичанином похоже все обошлось, не прижился чужак в Сидоровской общине. Никто искать, страдать не будет».

Комендант как в воду глядел. Советник Гаврилы шел в Харбин к доверенным людям.

Умный Ванюшин понимал, что атаман не защитник ему более. Пришло время искать новых покровителей, и чем быстрее он их обретет, тем спокойнее ему будет во всех отношениях.

Проводив обоз, жители Сидоровки расходились притихшие. Но сельские заботы брали в свои руки любые эмоции. Отряхнув тихую грусть, Сидоровка погрузилась в сонм будничных дел.

Гаврила не знал, что атаман, уже собрал через верных людей основную часть золотого запаса и передал японцам. Семенов давно не верил самураям, но вынужден был довериться им. Поэтому и вернулся с тайной заимки обратно в Дайрен, откуда японцы обещали эвакуировать его вместе с семьей.

Тем же ранним утром, когда из Сидоровки выезжал обоз Сасы, на террасе своей виллы стоял, ожидая японцев, его светлость атаман Семёнов при всех регалиях в парадной форме с шашкой. Он внимательно и с наслаждением слушал гомон птиц, доносящийся из туманного леса и с удовольствием вдыхал хрустальной чистоты воздух.

Словно его душа уже понимала, что все эти сокровища земной жизни для Григория последние.

Специальный десант особистов уже окружил виллу плотным кольцом.

Повернув голову на шум, атаман увидел, как по мраморному полу террасы с визгом разлетаются пули. Отпрянув к стене, он не пошевелился при аресте, осознавая – это конец. Затем у легендарного атамана был обстоятельный разговор с офицерами НКВД.

За столом сидели долго, пили чай, беседовали. Когда все закончилось, кто-то из военных спросил: «Ну а каких же убеждений вы, придерживаетесь сейчас?»

«Все тех же, что и в Гражданскую войну, – ответил гордый атаман – за которые у вас расстреливают. Я – русский офицер, я давал присягу Вере, Царю и Отечеству и буду верен данной присяге до смерти, потому и боролся с большевизмом до последней возможности.»

Впоследствии Семёнов в заключении держался невозмутимо, власти суда над собой не признавал, а вопросы считал никчёмными.

Лишь один вопрос его насмешил: «где 22 ящика с золотом?» «Спросите у японцев!» – захохотал Семёнов.

По прошествии долгих испытаний и мучений, в сорок шестом году встал атаман под петлю в подвале Лубянки, словно под полковое знамя, которое отбил с горсткой казаков в далеком четырнадцатом году в яростной атаке на прусских улан.

Глава XXI.

Незаметно пролетела неделя. Бабье лето персидским ковром украсило бедноватый на краски таежный край. Взвод Баринова наслаждался размеренной жизнью. Все, кто был не занят в карауле или нарядах пропадали на реке, наверстывая мирное счастье за все военные годы. По вечерам гармонь зазывала молодежь на танцы. Лейтенант в ласковых и заботливых руках Любаши опасался потерять остатки бдительности. Прокопчук зачастил к священнику, было непонятно, что больше прельщало старшину теософские диспуты за приятным угощением, или аппетитные формы матушки.

По времени давно должен был вернуться радист из Харбина, но посоветовавшись со старшиной, комендант решил горячку не пороть, подождать еще пару дней. А на другой день, ласковое солнечное утро началось в Сидоровке с давно не исполняемой какофонии в стиле Шнитке.

«Странно, неужели радист вернулся» – сквозь сон подумал Баринов и тут же подпрыгнул в постели, резко просыпаясь. Не может один человек напугать много повидавшую Сидоровку. Настал черед ординарца грохотать дверьми. Петюня залетел к лейтенанту полураздетый, при этом воинственно раздувал ноздри:

«Товарищ командир, старший караула докладывает, что в километре от села обнаружена колона «Студеров» в количестве четырех штук и один «виллис». Колона целенаправленно двигается в Сидоровку. По всем приметам наши идут. Старшина выдвинулся к церкви для организации встречи, просил Вас поторопиться» – Петюня вдохнул воздух после длинной тирады и улыбнулся – «я воду согрел, бриться будем?»