Марина Цветаева. По канату поэзии

В «Поэме Воздуха» Цветаева дает следующее определение смерти: «Курс воздухоплаванья / Смерть, где всё с азов / Зáново…» Слово аз, фигурирующее здесь в идиоме «всё с азов» имеет двойную этимологию. С одной стороны, на старославянском оно означает «я»; смерть Рильке, вводя Цветаеву до срока в иной мир, одновременно помогает ей по-новому осознать суть своей поэтической самости. С другой стороны, на старославянском аз — первая буква алфавита. Цветаева парадоксальным образом переосмысливает регенерирующую силу смерти как переход от поэтического слова, каким оно известно здесь, на земле, к абсолютно новому алфавиту, который одновременно устремлен вперед, в иную жизнь души, и вспять, к древним истокам человеческой речи (вспомним о связи Рильке с будущим и с прошлым грамматическими временами, но никогда с настоящим: «…куда-то всматриваться (оглядываться?). <…> Прошлое еще впереди…»). Новое понимание посмертной поэтической деятельности, обретаемое Цветаевой в «Поэме Воздуха», предполагает овладение языком души, живущей вне всякого времени и физической оболочки: «Старая потеря / Тела через ухо. / Ухом — чистым духом / Быть. Оставьте буквы — / Веку»[312]. Эти идеи связаны с утверждением Цветаевой (в эссе 1932 года «Поэт и время»; 5:329–345) о том, что стихи поэта старше него самого, «потому что им дольше, дальше жить. Старше <…> из будущего» (5: 338), и что для поэта «современность: все-временность» (5: 341).

В «Поэме Воздуха» Цветаева буквально «теряет тело через ухо», когда мощный ритм поэмы возносит ее в потусторонность. Эта оксюморонно позитивная «утрата» служит своего рода поэтическим противоядием от физической трагедии смерти от утопления — напоминающей о древнекитайской пытке водой в «Попытке комнаты» — упоминаемой в начале поэмы: «Старая потеря / Тела через воду / (Водо-сомущения / Плеск. Песчаный спуск…)». В «Поэме Воздуха» Мра уничтожает смерть; таков смысл ликующего славословия, регулярный дактилический размер которого выделяет его среди более гетерогенных логаэдических ритмов остальной поэмы: «Слава тебе, допустившему бреши: / Больше не вешу. / Слава тебе, обвалившему крышу: / Больше не слышу. / Солнцепричастная, больше не щурюсь. / Дух: не дышу уж!» Пережив смерть в поэзии, Цветаева теперь неподвластна реальной смерти. Соединенная с Рильке, она уже не заслоняет лица от слепящего Божественного явления, ибо стала его частью. Здесь богохульное предпочтение поэта Богу в ранних стихотворениях (в «Стихах к Блоку» в том числе) обретает знаменательное развитие: теперь Цветаева, гениальный поэт, соединенный с другим гениальным поэтом, сама стала Богом.

Из этой бесконечности нет пути назад, на Землю. Поэтическая судьба в «Поэме Воздуха» состоит в действии обратной гравитационной силы, нарушающей естественные законы физики, метафизики, теологии и уносящей поэта в небеса без возврата: «Закон отсутствий / Всех: сперва не держит / Твердь, потом не пустит / В вес». В этих строках анжамбеман иллюстрирует и разыгрывает обратную силу притяжения, о которой идет речь. В то же время поэма Цветаевой триумфально инвертирует покорение Рильке смертью, которое он описывал в предпоследнем письме Цветаевой: «…жизнь до странности отяжелела во мне, и часто я не могу ее сдвинуть с места; сила тяжести, кажется, создает новое отношение к ней, — я с детства не знал такой неподвижности души <…>»[313]. Возможно, обратная сила гравитации, действующая в «Поэме Воздуха», вдохновлена этими строками Рильке, а также загадочным образом из его «Элегии Марине Цветаевой-Эфрон»: «…жаворонки, / бросаемые в незримое рвущейся песней» (Lerchen, / die ein ausbrechendes Lied in die Unsichtbarkeit wirft)[314].

Выбор Цветаевой в только что процитированных строках слова «твердь» удачно передает антигравитационное упорство небес. При повторении этого слова в кульминационной точке поэмы включается языковая игра: взмывая в седьмое небо, поэт созерцает предел небесного свода и восклицает: «…Не всé ее <вечность> — / <называют> Так. Иные — <называют ее> смерть. / — Землеотсечение. / Кончен воздух. Твердь». Слово «твердь», как и «свет» в «Новогоднем», имеет здесь двойной смысл: оно обозначает как твердь земную, так и твердь небесную. Этот новый «грунт беспочвенных» коррелирует — не будучи идентичным — с земным «грунтом», похожим на «грудь женщины», откуда в начале поэмы Цветаева начала свой полет. Таким образом, достижение внешней сферы, где воздух истончился наконец до состояния вакуума и наступило забвение, оказывается ироническим возвращением к новой тверди. Смерть — зеркальное отражение жизни, начало нового цикла существования и в этом смысле поэтическое возрождение.