Мавританская Испания. Эпоха правления халифов. VI–XI века

Однако арабы не могли по достоинству оценить вклад Самуэля в еврейскую литературу. А они были довольно значительными. Он опубликовал введение к Талмуду и двадцать два труда по грамматике, самым удивительным из которых была «Книга богатств». Компетентный судья – еврей, процветавший в XII веке, ставил эту книгу выше всех других грамматических трактатов. Самуэль был поэтом, писал парафразы псалмов, пословиц, Экклезиаста. Полные аллюзий, арабских пословиц, цитат из работ философов и поэтов, его поэмы очень трудны для понимания. Даже самые ученые из евреев зачастую могли угадать смысл только с помощью комментариев. Но поскольку подобные изыски были обычными для еврейской литературы, как и для арабской, такая неясность считалась скорее достоинством, чем недостатком.

Самуэль по-отечески заботился о молодых еврейских студентах и, если они были бедны, выделял для них средства. Он использовал писцов для копирования Мишны и Талмуда и дарил такие книги студентам, слишком бедным, чтобы их купить. Причем его благотворительность распространялась не только на испанцев. В Африке, на Сицилии, в Иерусалиме, в Багдаде – везде евреи могли рассчитывать на его помощь. Его соотечественники в Гранаде в качестве знака глубокого уважения и благодарности в 1027 году наделили его титулом нагид – духовный глава еврейской общины. Как государственный деятель, он использовал свой острый интеллект с твердостью и благоразумием. Он мало говорил, но много думал – ценнейшее качество для дипломата. И с удивительной ловкостью мог обращать происходящие события к выгоде, читал характеры и страсти людей, словно книгу, и умел влиять на них. Кроме того, он был изысканным светским человеком. На великолепных балах в Альгамбре он вел себя совершенно естественно, словно с младенчества рос в роскоши. Никто не умел вести беседу с такой правильностью и тактом, никто не мог польстить деликатнее. Ни один другой человек не мог в нужный момент проявить сердечность и дружелюбие, быть более красноречивым и убедительным. И при всем этом в нем не было одной черты, характерной для тех, кому неожиданный поворот колеса судьбы позволил выбраться из бедности, став богатым и знаменитым. В нем полностью отсутствовала присущая выскочкам надменность, не было и глупой гордыни богатых парвеню. Неизменно добрый и отзывчивый, он излучал внутреннее достоинство, полностью избавленное от самоутверждения. Он не стыдился своего прошлого, наоборот, хвастался им, и от подобной безупречности замолкали даже клеветники.

Визирь принца Зухайра из Альмерии Ибн-Аббас был не менее замечательным человеком. Говорили, что ему нет равных в четырех вопросах: эпистолярных навыках, богатстве, алчности и тщеславии. Его богатства действительно представлялись сказочными. Его состояние оценивалось в пятьсот тысяч дукатов, что, по мнению автора (книга увидела свет в 1861 году!), составляло около полутора миллионов долларов. Его дворец был обставлен с княжеской роскошью и полон слуг. В нем постоянно находилось пять сотен певиц необыкновенной красоты. А еще там была библиотека из четырехсот тысяч томов, не считая бесчисленных памфлетов. Казалось, у этого любимчика фортуны есть все – ему даже не о чем больше мечтать. Он был красив и молод – ему едва исполнилось тридцать лет. Он был отпрыском древнего рода, который вел свое происхождение от защитников пророка. Он купался в золоте, был хорошо образован, обладал элегантной грамотной речью и потому имел хорошую репутацию в литературных кругах. К сожалению, он был жертвой весьма распространенного порока. Его самонадеянность не знала границ и обеспечила его множеством врагов. Кордовцы ненавидели его особенно сильно. Однажды посетив город с принцем Зухайром, он обращался с надменным презрением с людьми родовитыми и талантливыми. Уезжая, он заявил: «Здесь я не видел ничего, кроме пустых кошельков и пустых голов». Его заносчивость действительно доходила до безумия. «Даже если бы все люди были моими рабами, – заявлял он в стихах, – моя душа не была бы довольна. Она бы охотно поднялась над звездами, а потом захотела бы взмыть еще выше». Играя в шахматы, он часто повторял:

«Несчастье всегда крепко спит, когда я прохожу мимо. Ему нельзя метнуть в меня стрелу, и оно не просыпается».

Такое дерзкое игнорирование судьбы в Альмерии вызывало всеобщее негодование, и смелый поэт озвучил общее мнение, заменив второе предложение другим, оказавшимся пророческим:

«Но судьба, не спящая никогда, однажды придет и его разбудит».