Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Модель стройности и худобы в Новое время становится эталонной. «Легкость» — лейтмотив в книге «Придворный» Бальдассаре Кастильоне, написанной в 1528 году: «легкий и ловкий»[184], «сильный, тонкий и легкий»[185], «сила и легкость как искусство»[186] — этих качеств, упоминаемых в трактатах, можно добиться терпеливым обучением. Тот же вывод делает Никола Фаре в книге «Как понравиться при дворе»: «Лучше быть худым, чем толстым, иметь руки и ноги хорошей формы, сильные, гибкие, ловкие»[187]. Определения легкости не существует, она предполагает отсутствие тяжести; крупные тела не одобряются. В качестве примера того, как не должно быть, Бальдассаре Кастильоне упоминает «Толстяка Медичи»[188], члена правящего во Флоренции семейства, хотя точных размеров тела принца не указывает. Или вот «огромный сапог» герцога Саксонского, в котором он охотился и воевал, доставленный в качестве «трофея» Карлу V после победы над протестантами в 1547 году. Этот сапог вызвал насмешки придворных, которые сочли герцога слишком «толстым и жирным»[189]. Без сомнения, подобное определение весьма расплывчато, но из него явствует, что «толстяки» отвергаются.

От оскорбления к общению

Новшества углубляются, и теперь презрение к полноте затрагивает речь: возникают новые выражения, меняется значение слов. Негативное отношение к «толстым» проявляется как никогда ранее, несмотря на то что пока еще не передаются оттенки и нет точных кодов. Начиная с XVI века все, кто «широк в талии», становятся объектами бесконечного преследования: все они «безголовые», «невежды», «противные»[190]. Не то чтобы они были «действительно» толстые — об этом говорится лишь намеками, метафорами: они медлительные и неотесанные, что подтверждается разнообразием внезапно появившихся физических критериев. «Оскорбление» касается внешности, тогда как в Средние века такого не было[191]: значение слова «толстяк» расширяется и может относиться к непонятливым, мало знающим, неумным, тупым. «Толстыми» оказываются «мужланы» из «Ста новых новелл», «дураки» и «простофили»: например, супруга рыцаря Эно, выбранная именно за то, что «толстовата»[192], чтобы мужу можно было руководить ею и «формировать»[193] по своему усмотрению. Или жители Шампани, «многие из которых весьма упитанны», но плохо соображают, как тот торговец из реймсской деревни, которому на протяжении долгого времени не удавалось переспать с женой по незнанию, если не по глупости[194].

В XVI веке от слова «тяжелый» (lourd) начинают образовываться новые слова, обозначающие неловкость и медлительность: lourderie (промах, оплошность), lourdise (неповоротливость ума), lourdeté (тяжесть). В середине XVI века в сборнике новелл «Новые забавы и веселые разговоры» Бонавентюр Деперье называет словом lourdaut разных неучей или неосторожных людей[195]. Этьен Паскье в 1560 году называет женщину grosse lourdière — «грузной толстухой»[196], желая подчеркнуть не только ее габариты, но и грубость[197]. Шекспировский Фальстаф в конце XVI века попадает под град острот короля, высмеивающего полноту своего «мальчика для битья»: он называет того «толстобрюхим», «толстопузым», «обжорой», «пирогом с паштетом», «жирным тюфяком», «увальнем», «испанским брюхом», «пузатым Жаном», «шаром», «хлебом с расплавленным салом», «огромным куском плоти», «жирным, как масло», «бочкой», «старым эскалопом», «боровом», «старым боровом»[198]. Доминирует образ глобальной тяжести: Фальстаф не только пузат, но жир захватывает все его тело.

Противные толстяки высмеиваются и в народных песнях. Например, в грустной балладе «Красотка Алисон» (1663) поется о неприятностях девицы, каждая часть тела которой так толста, что это приводит в отчаяние ее ухажера:

Ее руки толстые,Как бочки для горчицы,Живот — как кочан капусты,А ляжки — как алебарды[199].

Складывается стиль этих произведений: тяжеловесность всегда сопровождается глупостью, клеймится бесполезность, язык обогащается новой лексикой, проникающей в обличительные религиозные речи и литературу. В 1539 году Сагон без колебаний называет Маро «ленивым, толстым и трусливым ослом», «жирным погонщиком ослов», «безмозглым олухом»[200]. Несколько десятилетий спустя католики из Монтабана утверждали, будто пастор Даниэль Шамье умер, потому что у него «лопнул живот», его «грязное брюхо»[201].