Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Способствовала ли анафема, которой были преданы лень и непродуктивность, разоблачению толстяков? На первый взгляд, нет никакой связи между бессилием толстых и слабостью голодных. И тем не менее можно с уверенностью сказать, что пропаганда активной деятельности, занятости принесла свои плоды. Как с восхищением отмечает Клод Сейссель, приводя в качестве признака наступления новых времен рост торговли и ремесел, между эпохой Людовика XI и началом XVI века их количество возросло «в пятьдесят раз»[172]. Следует отметить крепнущую связь между ленью и полнотой, медлительностью и лишним весом, вплоть до того, что иногда ничегонеделание нищего начинает ассоциироваться с его физическим весом. Амбруаз Паре, например, примерно в 1570 году описывает женщин, выпрашивающих милостыню и обманывающих прохожих жалобами на свои болезни. Все они толстые и рыхлые, все искусно оправдывают свое безделие: эта «толстозадая, жирная баба, выпрашивая подаяние, говорила, что она из Нормандии и что у нее в животе змея»[173], а та сидевшая на паперти «ленивая толстуха… врала, будто у нее язва на груди»[174], хотя на самом деле она ничем не болела. Наконец, спустя несколько десятилетий гравюра «Лентяй» клеймит позором оборванца, в ответ на угрозы жандарма заявляющего, что не желает ни уставать, ни «рвать себе сердце»[175].

Конечно, кажется парадоксальным, что во время социального расслоения и презрения знати к ручному труду в первую очередь стигматизируется тема праздности, безделья, вялости, а не тема «работы»[176]. Ирония Жака Огюста де Ту основана на осуждении обжорства: он высмеивает придворных, вынужденных ездить в карете, потому что «излишняя дородность не позволяет им ездить верхом»[177]. От представителя знати исходит критика «сладострастных изнеженных душ, которые не знают, чем заняться»[178]. В начале XVII века Фаре в книге «Как понравиться при дворе» пишет о необходимости производить впечатление деятельного человека.

Придворная модель очень важна. В Новое время окружение суверена стало многочисленнее и разнообразнее, придворные отношения укрепились. Теперь необходимы «хорошие манеры»[179]. При дворах XVI и XVII веков этикет становится строже, поведение изысканнее, тела изящнее; большее значение придается внешности, образ воина отступает на второй план. Придворный перестал быть рыцарем. Манеры теперь важнее прежней тяжеловесности, и это начинает волновать старых баронов, например Тома Артю, высмеивающего окружение Генриха III: тела исхудали, плечи сузились, пояса «затянуты», вместо былого изобилия «хорошей еды» — «хорошая мина»[180]. То же самое подтверждают и смотры: целью их отныне служит не только военная подготовка, но умение держать себя, выправка, изысканная внешность. Все это обладало символической ценностью, и сегодня данный феномен многократно описан в научных работах, касающихся придворной жизни[181].

Нельзя сказать, что исчезли обеды-«спектакли», «изобильные» праздники знати и их грандиозные изображения, «рукописные и живописные, создававшиеся для сотрапезников»[182]. Например, во время завтрака в Версале 18 июля 1668 года перед изумленными взорами придворных предстали блюда в виде огромных архитектурных сооружений. Фелибьен рассказывает об этом празднике, описывая столы, накрытые с соблюдением всех требований:

[Он] представлял собой гору, в многочисленных пещерах которой лежали разные виды холодного мяса; другой изображал дворец из марципана и сладкого теста. На третьем стояли пирамиды из конфитюра; на четвертом — нескончаемые сосуды с самыми разнообразными ликерами; последний был сделан из карамели[183].