Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Остановимся на этих цифрах — сначала на тех, что получены Теноном. Они вызывают почти антропологическое любопытство: вес характеризует «физическое состояние» населения, пренебрегая «излишней» худобой или «излишней» полнотой. Зато в этих расчетах виден спектр величин — самые большие и самые малые, к которым можно отнести ту или иную группу населения. Цифры, полученные Бюффоном, другие, они носят более программный характер, более «современны». Они характеризуют каждого отдельного человека, создают шкалу: устанавливается индивидуальная градация веса, минимальный и максимальный уровень массы тела по отношению к средней, свойственной данному росту. К тому же благодаря полученным результатам можно создать таблицу и распределить представителей населения по группам в зависимости от веса — от «наименьших» к «наибольшим». Бюффон мыслит о населении в целом и определяет долю толстых и худых внутри определенной группы людей. Конечно, эти таблицы в большей степени гипотетические, они касаются только одного роста (5 футов 6 дюймов)[515], их применение было крайне ограниченным, но они представляют собой новый взгляд на физическое состояние общества. В статье «Вероятность», которую Бюффон написал для «Эниклопедии», раскрывается смысл этих вычислений, создается новый образ государственного управления: собираются самые разные данные о темпераментах, возрастах, размерах, болезнях, чтобы «зафиксировать в долгосрочном периоде события, происходящие тем или иным образом»[516]. Знания о физическом состоянии общества начинают служить централизованному государству. Расчеты Бюффона остаются умозрительными, но тем не менее представляют собой первые робкие попытки создания некой градации толстяков.

Первые попытки изобразить формы тела

На фоне этой новой чувствительности к различным стадиям полноты возникают литературные эквиваленты. В середине века Мариво, например, ловко комбинирует внешность и слова персонажей, их движения и жесты создают зримый «образ» полноты, которой «на самом деле» нет, обыгрывается пограничное состояние и «излишки»:

Я увидел дородную женщину среднего роста, обладательницу бюста чудовищных размеров, подобного которому мне еще не приходилось видеть. <…> В ее движениях не чувствовалось той неповоротливости, какая бывает у тучных женщин; ни полнота, ни огромный бюст ничуть не затрудняли ее; вся эта масса двигалась с энергией, заменявшей легкость. Прибавьте здоровый и приятный цвет лица, присущий только людям могучего сложения, даже если они уже порядком утомлены жизнью[517],[518].

Движения и живость исправляют здесь спонтанный образ полноты, добавляя нюансов, выявляя различные ее степени. Такова была манера Мариво выявлять скрытые различия и любой ценой обозначать пороги. Он использует здесь также языковые средства, играет парадоксами, изучает границы с убежденностью, какой в текстах предыдущего века не встречалось. Аналогичные вещи находим в другом описании Мариво, где он исчерпывающим образом использует двойной смысл слов, чтобы как можно точнее описать «крайности» внешности:

Даме было примерно пятьдесят лет, может быть, шестьдесят, и она была полновата. <…> В ней еще осталась некоторая грация: это были зрелые прелести, но не увядшие, исчезающие, но еще не исчезнувшие. <…> Вся ее ошибка заключалась в том, что платье ее чересчур обтягивало[519].

Цель подобных описаний — бросить вызов языку, разнообразить его, не бояться оттенков, даже навязывать их: выйти за пределы обозначений, принятых в классическом языке, ограничивавшихся эпитетами «дородный», «пухленький», «жирненький», «кругленький»[520].