Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Второй нюанс — системный характер обнаружения и изучения различных стадий полноты. Это видно по иллюстрациям Моро Младшего к сборнику «Памятник костюму», изданному в 1773 году[530]: каждый персонаж выписан так тщательно, что возникает буквально видимый глазом масштаб. От сцены к сцене меняются «овалы живота», у каждой модели свой изгиб, свои округлости. Например, на гравюре «Парадный костюм», одной из важнейших в сборнике, мы видим начинающего полнеть мужчину, о чем свидетельствует слегка выступающий вперед живот, обтянутый жилетом. Он, конечно, стройнее зрителя, размещенного на заднем плане: у того живот перевешивается через пояс. И конечно, стройнее подающего горячий напиток «буфетчика» из другой сцены: у того такой большой живот, что рука, держащая блюдце, буквально опирается на него. Вот три примера выступающих животов разных размеров, три примера, в которых гравер как будто исследует разные стадии полноты, тогда как языковыми средствами зафиксировать их не удается. Зато изображение наводит на мысль о расчетах Бюффона, даже если эта связь не выглядит достоверной. Возникает новая культура «степени», проявляющая себя в той или иной мере. На первое место выходит силуэт со всеми своими нюансами. Это явный признак категоризации наблюдений, даже при необязательных изменениях в практической методике похудения.

Мужская «тяжеловесность», социальная «значительность»

Эти художники делают акцент и на других нюансах, в большей мере культурных, если не социальных: например, на более четко обозначенных различиях в полноте мужчин и женщин. Становится заметнее разница между двумя «мирами» тучности, чего не было раньше. В особенности заметны своего рода этапы в «одобрении» полноты. Примерно в 1780 году на изображениях в периодическом издании Galérie des modes затянутая женская талия противопоставляется свободной мужской. На гравюре, иллюстрирующей «бранденбургский костюм», мы видим выставленный вперед мужской живот, «обтянутый шелком»[531], что превращает «чрезмерный» объем в «нормальный», вызывающий чувство гордости, тогда как в женском образе, в противовес этому животу, превозносится талия, подобная веретену. В сцене бала, изображенной Дюкло в 1770 году, у каждого мужчины живот своего размера, тогда как все женщины одинаково стройны[532]. Вероятно, художник совсем не стремился изобразить мужские фигуры тяжелыми, однако сделанные им акценты говорят о том, что живот — признак богатства и достоинства.

По всей вероятности, затянутые в корсет женские фигуры издавна противопоставлялись более «свободным» мужским, что подтверждается их изображениями. В течение долгого времени это почти не обсуждалось и не обозначалось, воспринималось скорее интуитивно; в XVIII веке этот контраст становится более явным и более проработанным, тем более заметным, что стало глубже само осознание контуров фигуры, вплоть до того, что появилось слово «силуэт»[533], а контуры фигур на портретах стали выступать из темной тени, чего раньше не было. Игла гравера скрупулезно вырисовывает все подробности мужских животов.

Подобные нюансы находят выражение и в социальном плане. Это могло обостриться в XVIII веке в связи с ростом значения людей в мантиях — судейских, а также финансовой и торговой буржуазии. В 1776 году было создано множество изображений, иллюстрирующих «различные одежды и профессии, существующие в королевстве»: «Дородность финансиста многое сообщает о его богатстве»[534]. «Тяжеловесность» является признаком сидячего образа жизни банкира, коммерсанта, юриста, говорит об эффективности кабинетной работы. Мужчины, изображенные в середине XVIII века Моро Младшим, не похожи на тех, кого веком ранее рисовал Абрахам Босс. Это вообще люди из другого мира: сдержанно полный негоциант — не то же самое, что туго затянутый в корсет придворный, а конторский служащий — не рыцарь. Внимание художника концентрируется теперь не на «изяществе»[535] и тем более не на «ловком владении оружием»[536], но на значительности, весомости персонажей, олицетворяющих регулярную работу в конторе или за прилавком. Эти качества не имеют ничего общего со средневековой «тучностью», говорящей о некой смутной силе, избыточной и подавляющей массе тела. Они скорее сообщают о безмятежности и удовлетворенности. Фигуры, исследованные Даниелем Ходовецким, могут служить лучшим примером этого, на его рисунках умеренная полнота тела демонстрирует рост благосостояния изображаемой персоны[537], эта полнота не чрезмерна и в то же время далека от обязательной стройности женской фигуры.