Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Наконец, надо отметить стремление создать классификацию болезней, сгруппировав их в патологические «семейства», которые затем можно разделить на роды, классы, отряды, подотряды, наподобие той, что в 1735 году составил Линней в своей «Системе природы»[563]. Медицина эпохи Просвещения стремилась рационализировать структуру. Теперь болезни описывались не в зависимости от положения больного органа на теле (головная боль, боли в шее, плечах, груди, животе, ногах…), но в соответствии с «типом» патологии (лихорадка, слабость, воспаление, спазмы, боли, истечения, душевные болезни…). Болезни стали выявлять по видимым симптомам и нарушениям. В нашем случае отечность, водянка, ожирение неизбежно попадают в группу «избыточного объема», опухания тела: «очень обильные жидкости, скопившиеся противоестественным образом»[564]. Эти жидкости похожи одна на другую, пусть у них и разное происхождение. В нозографии Босье де Соважа они отнесены к девятой категории болезней, куда входят «добавки» и «выделения» (секреция). Они настолько близки, что многие врачи в XVIII веке сохраняют уверенность в том, что страдающий водянкой «много ест и много пьет»[565]. В эпоху Просвещения сохранялась путаница в видах полноты, находя сходство в их причинах, несмотря на различия в вызывавших ее «веществах». Полнота, по господствовавшим тогда представлениям, — это комплекс отечностей, каким-то образом связанных друг с другом и с «расслаблением». Это устаревший взгляд на жир, со всей его смутной амальгамой значений, интуитивно воспринимаемым функционированием и затрудненным контролем.

Эта путаница обнаруживается в действиях Александра Монро, в 1745 году проводившего вскрытие тела женщины, «умершей от водянки». Шотландский врач обнаружил в брюшной полости трупа покрытое жиром «большое пузырчатое тело», в «черной оболочке». Это была настолько странная субстанция, что Монро, подумав, что совершил открытие, решил унести это тело к себе домой, чтобы лучше изучить его[566]: внутри этого «живота» была смесь жира и воды, а также некая непонятная плотная масса.

Отсутствие чувствительности — недооцененный симптом

Еще одно новшество — объяснение заторможенности людей, страдающих ожирением, с точки зрения отсутствия энергии, в то время как эмпиризм эпохи Просвещения считал остроту чувств главным признаком чувствительности живых существ. Приблизительно в 1730 году Джордж Чейн одним из первых упоминает этот особый недостаток, смешивая ощущение полноты с отсутствием чувствительности: с одной стороны, ощущение, будто «день ото дня становишься все толще», с другой — неспособность реагировать, «летаргия и апатия»[567] (lethargic and listless). Этот английский врач, одним из первых отказавшийся от гуморальной теории, также считает, что ослабление волокон провоцирует полную апатию: исчезновение какого бы то ни было возбуждения, уныние, потеря желаний и интересов, неспособность к получению удовольствия, слабость воли[568]. К этому следует добавить помрачение рассудка и тревожность, что автор называет попросту «меланхолией»[569]. В фокусе теперь оказывается не неуклюжесть, а бессилие, не неловкость, а вялость: таков результат специфически личного недостатка. По всей вероятности, подобное смещение внимания становится возможным благодаря появлению едва ли не «психологического» внимания к внутреннему миру.

Знаменательно здесь свидетельство Эли де Бомона. В том, как адвокат описывает сам себя в XVIII веке, заметно постепенное развитие самовосприятия. Сначала внешность: огромный живот, «дуга» которого «полностью скрывает нижнюю часть тела»[570]. Затем усталость: подъем по самой маленькой лестнице вызывает у него одышку. Далее идет описание восприятия мира: «Ничто меня не волнует, не возбуждает — ни встреча с красивой женщиной, ни визит в оперу, ни книги — одним словом, ничто из того, что ласкает и оживляет чувства»[571]. Его тело всего лишь «жареная тыква на снегу»[572], пустая оболочка без реакций и желаний. Наконец, что касается секса: «Не возникает ни эрекции, ни даже желания». Человек, страдающий ожирением, — это «тряпка»[573], существо, впавшее в «летаргию»[574], продолжает парижский адвокат.