Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Время и аппетит увеличили объем этой некогда романтической фигуры; размеры черного шелкового жилета становились более и более внушительными; дюйм за дюймом золотая цепь от часов исчезала из поля зрения Тапмена; массивный подбородок мало-помалу переползал через край белоснежного галстука[703],[704].

Часто делаются намеки на возраст, к ним иногда добавляются мысли людей по поводу собственной внешности. Это полнота, пришедшая со зрелостью. Например, деятельный мужчина, «бреясь в одно прекрасное утро, вдруг замечает, что талия его округлилась, волосы поредели и стали седыми»[705], или мать семейства, которая «растолстела, окруженная многочисленными детьми и внуками»[706]. Все «неприятные» изменения[707] и ухудшения подмечены карикатуристами: пересечение сорокалетнего рубежа портит фигуру и превращает «ресторанное меню» в «излюбленное чтение»[708]. А вот полные разочарования слова матери семейства, перешагнувшей тридцатилетие:

В юности я проклинала свое существование, потому что была худа как гвоздь, а в 36 лет стала такой толстой, что не могу обнимать собственных детей![709]

Все происходит постепенно: разные возрасты превращаются в «этапы», время — в «морфологические особенности». Вероятно, это связано с тем, что в первые десятилетия XIX века отчасти увеличилась продолжительность жизни: постепенно, по мере старения, жир накапливался. Следует принимать во внимание «медленное снижение смертности»[710], даже если до конца века для взрослых это было не столь заметно. Нельзя сказать, что все это каким-то образом влияло на практики похудания. Пока они представляли собой лишь курьезы и не считались неизбежными.

Однако главные нюансы заключаются в другом: появляется классификация телосложения, типология толстяков; взгляд меняется. Больше нет различных стадий и степеней, как было в культуре эпохи Просвещения, зато есть категории полноты. Например, в 1826 году Брийя-Саварен отнес избыток жира в области живота к сугубо мужским симптомам:

Иногда жир скапливается исключительно на животе; я никогда не наблюдал такого у женщин: у них более мягкие мышечные волокна, и, когда начинается ожирение, оно распространяется по всему телу женщины. Скопление жира в области живота я назвал «гастрофорией», а тех, кто этим страдает, — «гастрофорами»[711].

Так происходит во второй трети XIX века в медицинских трактатах, литературе нравов[712] и на гравюрах, где лучший пример — работы Домье, на которых он изобразил политических деятелей 1830-х годов: господина Прюнеля и Бенжамена Дюдессера, Феликса Барто и господина Арле[713]. У них у всех хилые тонкие ножки и огромные животы. Портным приходилось обшивать эти толстые, раздутые фигуры, о чем свидетельствуют фраки, рассчитанные на обвисший живот[714]. То же самое видим и у пар, изображенных на картине Берталля «Воскресный день в Париже»[715] (1845): выставленные вперед животы мужчин противопоставлены равномерно оплывшим жиром фигурам женщин. «Стандарт» создан: в 1830–1840-х годах все мужчины на изображениях были на тоненьких ножках и с животом наперевес. Анри Монье, иллюстрируя «Утраченные иллюзии», делает этот образ символом: он буквально передает слова Бальзака[716] — брюки жадного биржевого спекулянта Бролара непомерно широки в поясе и сильно заужены внизу. Уже не все тело в виде огромного шара, как изображалось раньше, но всего лишь один живот. То, что в наше время называется «ожирением мужского типа»[717], тут объясняется лишь стремлением показать тип полноты в зависимости от пола, о чем прежде как-то не думалось. У Брийя-Саварена другие представления об этом, он создал иную классификацию.