Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Очевидно, эти животы ни в коем случае не свидетельствовали об упадке. Все не только указывает на то, что огромное количество пузатых буржуа были «толстыми в меру», но и говорит об их физической форме: решительная поза, цепкий взгляд, не имеющий ничего общего с тяжеловесностью банкира Нусингена из «Сцен парижской жизни» Бальзака, «квадратного с головы до ног»[718], «куба», который был «грузный, как мешок»[719],[720], которого собственная жена называла «толстым эльзасским чурбаном»[721],[722], а слуги — «жирным слоном»[723],[724]. Более «скромный» гастрофор, как Мэрф из «Парижских тайн» Эжена Сю, несмотря на дородность, может быть «подвижным и крепким»[725]. Он может быть воинственным задирой, поэтому «ценится», в отличие от заплывшего жиром барона Нусингена: он и толст по-другому, и двигается по-другому. У полноты есть свои «степени», как и свои впервые изобретенные категории.

Здесь появляется и обязательная отсылка к милому или забавному образу толстяка, персонажу исключительно мужского пола, чаще скромного происхождения: светскому «бонвивану», веселому толстяку, «простаку» — ближе к персонажу народной культуры. «Прославленный Годиссар», коммивояжер из «Человеческой комедии», воплощает этот образ шаг за шагом, соединяя хитрость и житейский ум, тяжеловесность и сноровку. Он хороший рассказчик, хороший сотрапезник, можно сказать, «весельчак»[726], играющий своей неуклюжестью и тяжеловесностью, подчеркнутой его «путешествиями в дилижансе»[727]. Он говорлив и находчив, он подтрунивает и шутит, он привлекателен, как многие люди «в теле», а не заплывшие жиром. Его чопорная непринужденность легко переходит в общительность:

Каламбуры, раскатистый хохот, лицо веселого монаха, румянец францисканца, внешность в духе Рабле, одежда, тело, ум, повадки — все сливалось воедино, придавая всей его особе что-то подкупающее, некую приятную игривость. <…> Годиссар превращался в самого тонкого, в самого хитроумного дипломата[728],[729].

Конечно, полнота неоднозначна и иногда может быть не столько отталкивающей, сколько соблазнительной. В мифологии полноты существует некая амбивалентность, можно сказать, не очень заметное противоречие[730]. Герой должен быть крепким и живым, корпулентным, но не ожиревшим.

Наконец, мужская фигура может быть «шаром», мужчина может иметь «шарообразный живот»[731]; жир может быть едва ли ни где угодно, возможно даже ожирение всего тела. Множество примеров отыскивается в творчестве Оноре Домье — все его неуклюжие жандармы, депутаты, нотабли[732]. Символом может служить депутат Буле в сатирическом еженедельнике «Ревю комик» в 1849 году[733]:

Этот прелестный шар — Буле <…>В ящик для голосования попал каждый шар[734].

По новой классификации начала XIX века округлость признается характерной для женской фигуры. Ожирение всего тела может быть вызвано малоподвижным образом жизни, типично «женским» недостатком. Например, «базарная баба» из книги «Французы, нарисованные ими самими» вызывает «взрывы хохота» своими «ужасающими пропорциями и чудовищным размером талии»[735]. Такова и «старая дева», персонаж «Человеческой комедии»: в результате «безмятежной и добродетельной жизни» ее «подбородок, утроившись, укоротил шею и придал неповоротливость голове»[736],[737]. Добавим сюда «социальную» оптику: впервые дается географическая или коллективная «привязка» полноты. Взгляд стигматизирует группы, определяет принадлежность к тому или иному социальному слою, концентрируется на городских кварталах: «часто заметная полнота»[738] проституток в 1836 году стала темой исследования Александра Парана-Дюшатле. Парижский врач, которого сегодня мы могли бы назвать социологом, считает это результатом «слишком частого приема горячих ванн», питания «урывками», что связано с их образом жизни и, что важнее всего, с абсолютно «бездеятельным» существованием[739] — беспечностью, отсутствием движения. Иными словами, с «полуживотным»[740] существованием, которое ведут «толстые куртизанки, ожиревшие в своей праздности»[741], женщины в замкнутых пространствах, продавщицы из тесных лавочек, наконец, ведущие сидячий образ жизни гризетки, «к 35 годам превращающиеся в мелких буржуа» и, «как это ни печально, заплывающие жиром»[742].

Несомненно одно: мужчине, в отличие от женщины, прощается некоторая «округлость» — несмотря на то что туго затянутая поясом талия впервые становится идеалом для мужской фигуры.

Утвердившийся живот буржуа