Мятежный Петербург. Сто лет бунтов, восстаний и революций в городском фольклоре

Лариса Михайловна неожиданно умерла от брюшного тифа в феврале 1926 года в возрасте тридцати одного года. Говорят, заразилась, выпив «от неосторожности или на бегу» стакан сырого молока.

Мы возвратились, наконец, из продолжительного рейсаОт рек молочных и кисельных берегов.На вечную стоянку мы поставили наш Крейсер,Чтоб ненароком он опять не прогневил богов.

Пришвартовали мы его канатами стальными,Вонзили в дно Невы навечно якоря.А для потомков мы оставили лишь имя,Что в переводе с древнеримского — заря.Мы зачехлили жерла палубных орудий,

Чтоб снова не испытывать судьбу,Чтоб вдруг однажды обезумевшие людиНе начали опять по городу пальбу.Не дай, Господь, нам снова наступить на грабли,Войти опять в какой-нибудь октябрь.

Оставь для нас пришпиленный КорабликИ намертво привязанный Корабль. *

Глава VIII

5 сентября 1918 года. Государственный террор

1

До 1917 года большевики во главе с Лениным категорически отвергали и даже неоднократно публично осуждали практику индивидуального террора. Однако это не помешало, во-первых, отдать дань уважения террористам прошлого и, во-вторых, использовать их имена для реализации своих политических планов. Большевики понимали, что в стране почти поголовной неграмотности, какой досталась им Россия, городская топонимика в распространении новых идей играла исключительно важную роль, как, впрочем, любой зрелищный вид искусства. Не зря Ленин так ратовал за цирк и кино как наиважнейшие художественные жанры. Для восприятия зрелищ не нужны ни умственные усилия, ни знание родного языка. Конечно, и топонимический язык требовал кое-каких грамматических навыков, но ярко выписанные, состоящие всего из одного-двух, редко трёх слов, широко растиражированные на десятках, а то и сотнях адресных табличек названия улиц были понятны как митинговые лозунги. Кроме того, они были у всех на слуху. В этом смысле уличная топонимика обещала стать идеальным инструментом для усвоения пропагандистских материалов. Большевики не преминули им воспользоваться.

В рамках этой программы полностью был заменён привычный штат «небесных покровителей» заводов и фабрик, учебных заведений и общественных организаций. Среди новых патронов оказались не только те, кто сложил голову на алтарь отечества, но и те, что благополучно здравствовал на этом свете и вовсе не собирался на тот. Титульные доски на фасадах советских организаций запестрели именами революционных деятелей, отчеканенными в бронзе и выбитыми на граните и мраморе.

Наиболее массовое переименование приурочили к пятой годовщине Октябрьской революции. В народе оно получило название «Красное крещение» и сопровождалось политическими декларациями типа: «Шаг за шагом, черта за чертой мы будем стирать надписи старого времени. Пройдут годы, и ничто больше не будет напоминать проклятого прошлого».

Одновременно адресные таблички Петрограда заполонили имена новых героев, среди которых на первых ролях выступали заговорщики, террористы, бомбисты и экспроприаторы самого высшего пошиба. Успех превзошёл все ожидания. Степан Халтурин, Андрей Желябов, Иван Каляев, Софья Перовская стали образцами для подражания миллионам юных пионеров, готовых слепо подчиняться, безоглядно идти и бездумно верить. Почва для массового террора была хорошо удобрена.

Почти сразу после Октябрьского переворота, в ответ на покушение на Ленина, совершённое 30 августа в Москве, и на убийство в тот же день председателя Петроградской ЧК Урицкого в Петрограде, в большевистской России официально объявили так называемый Красный террор. В Постановлении впервые террор назвали «террором»: «Совет Народных Комиссаров, заслушав доклад Председателя