Microsoft Word - FUTU.RE by Glukhovsky - Chapter 2.docx

изяществом посажена на высокую шею. Худые плечи. Груди-­-яблоки. Сквозь

дрожащую воду – мускулистый живот и узкие бедра – колеблются, мерещатся,

словно их только вот-­-вот отлили из эбонитового композита и они еще не

успели принять окончательную форму.

Они прижимаются к бортику с моей стороны чаши, хотя

противоположная никем не занята. Я решаю: они так сделали, чтобы я не мог

за ними наблюдать. И хорошо. Не собираюсь подсматривать… Думаю даже

сплавиться дальше, оставив их наедине, но… Остаюсь. Зажмуриваюсь снова.

Незаметно растворяю в морской воде минуту своей жизни, потом еще

одну. Ничего сложного: теплая соленая вода может разъесть бесконечно

много времени. Именно поэтому все купальни заполнены круглые сутки,

несмотря на свою дороговизну.

Снова смех негритянки – но теперь он звучит иначе: приглушенно,

смущенно. Шлепки по воде – шуточная борьба. Всхлип. Вскрик. Тишина.

Мне неспокойно, и я открываю глаза.

По воде плывет кусочек материи, топ ее купальника – неприлично-­-

алый, и алым цветом возбужденно пульсирует чаша. Тряпица подплывает к

устью трубы, задерживается на секунду, будто на краю водопада – и уносится

вниз.

Хозяйка не замечает его потери. Распятая, прижатая своим другом к

борту бассейна, она медленно открывается ему. Я вижу, как ее сведенные

плечи постепенно расслабляются, отступают назад, как она принимает его

натиск. Бурлит вода. Всплывают еще кусочки ткани. Он разворачивает ее

спиной – и зачем-­-то лицом ко мне. Глаза у нее полуприкрыты, затуманены.

Сахар зубов сквозь вывернутые африканские губы.

- Ах…

Я сначала судорожно ищу ее взгляда, а когда наконец вылавливаю его,

смущаюсь. Оливковый Аполлон подталкивает ее ко мне – еще, еще, с

налаживающимся ритмом. Ей не за что держаться, и она оказывается ко мне

все ближе; мне нужно было бы уйти, мне нельзя, но я остаюсь, сердце бьется.

Теперь она заглядывает мне в глаза – хочет установить связь. Зрачки

блуждают, она смотрит на мои губы… Я отворачиваюсь.

Тут везде наблюдение, говорю я себе. Остановись. Здесь за всеми

смотрят. Тебя вычислят. Ты не должен даже находиться тут, а уж если…

В новом мире люди не стесняются своего естества, они готовы

выставлять себя напоказ, интимность стала публичностью. Им нечего

скрывать, не от кого. Семья после введения закона о Выборе потеряла смысл;

она как зуб, в котором стоматолог убил нерв: через некоторое время сама

собою сгнила и развалилась.

Все. Пора, пока не поздно. Ухожу. Уплываю.

- Ну… – шепчет она. – Ну пожалуйста… Ну…

Бросаю взгляд. Только один.

Толчок… Толчок… Она в шаге от меня. Слишком близко, чтобы не

соскользнуть… Я на самом краю… Тянется ко мне… Вытягивает свою шею… Не

может дотянуться.

- Ну…

Я уступаю. Встречаю ее.

Она пахнет фруктовой жвачкой. Губы у нее мягкие, как мочка уха.

Целую ее, доступную, просящуюся. Беру ее за затылок. Ее пальцы

сбегают вниз по моей груди, по животу, неуверенно – и вдруг царапают меня.

Ее настигает боль, соленая и сладкая, и она хочет поделиться ей. Ее

сбивчивый, бессмысленный шепот громче слаженного пения тысячи чаш.

Симфония тел мощней симфонии мелодий.

Еще чуть, и я пропал.

И тут откуда-­-то сверху доносится визг. Отчаянный, истошный – я таких

никогда не слышал, кроме как, разве, на работе. Он нарушает гармонию

музыки купален, и его мечущееся эхо не дает этой гармонии восстановиться.

А сразу вслед за этим визгом – еще один, а потом целый хор испуганных

вскриков.

Наше трио распадается. Негритянка растерянно жмется к дискоболу, я

вглядываюсь вверх, в загадочную возню, которая разворачивается над

нашими головами, в одном из бассейнов. Люди пихают друг друга, что-­-то