Миф о «немецких деньгах большевиков» — памятник мракобесию

Для либералов, по которым революция так шоркнула, что в них сразу обнаружился крепостник, Ленин был самым страшным признаком народного восстания. Но бить они хотели не просто по Ленину, а по всей революции. Поэтому вскоре после того, как Ленин ушел в подполье, и клевета по его адресу стала уже обыденностью, пресса принялась ровно такими же приемами порочить и менее радикальных социалистов. Связи с немцами «обнаружили» у «селянского министра» Чернова — и он ушел в отставку до окончания расследования; припомнили и Церетели, очень лояльному к правительству, его былое революционное прошлое [276]. Бывший жандармский полковник Балабин дал показания, заявив о связях Каменева с киевской охранкой. Журналисты, конечно же, вынесли это на всеобщее обозрение. Каменев отстранился от работы в ЦИКе до разбора дела, реабилитирован он был лишь через полтора месяца — жандарм «спутал» его с однофамильцем [277]. Против Луначарского тоже была запущена сплетня: якобы он служил охранке в Нижнем Новгороде [278]. Эту передвижку удара вправо, по умеренным социалистам, Николай Суханов объяснил так: «В интересах буржуазной диктатуры, ставшей такой близкой и возможной, надо было именно Советы стереть с лица земли» (курсив автора) [279]. А уже совсем накануне Октября распоясавшийся Бурцев дошел до обвинения военного министра Верховского в получении немецкого золота — Бурцев только так был способен объяснить осторожные замечания министра о необходимость сепаратного мира. Временное правительство замело эту историю под ковер: оно отправило в «отпуск» Верховского, специально опровергнув его слова в защиту сепаратного мира, и закрыло газету Бурцева [280].

Журналистика столь низкого сорта была прямым наследием царизма, плодом оголтелого милитаризма последних лет: «… сказалась привычка российских газет играть скорее на поле пропаганды, чем на поле информации, которую при “старом режиме” было трудно искать и которую было опасно использовать в публикациях ввиду вероятности преследований» [281]. Профессия нуждалась в очистке от ловцов дешевых сенсаций, которые назывались журналистами. Возражения типа «большевики сами были такими же пропагандистами, но на свой лад», не принимаются: умение партийных публицистов добывать информацию в народе и извлекать данные из сообщений других изданий было в разы выше, на этом и строилась их более качественная пропаганда, нашедшая в итоге искреннюю поддержку масс.

Истерического стиля публикации лета 1917 г. сделали свое дело и подняли антибольшевистские настроения. При аресте большевиков после июльских дней у многих были найдены черносотенные письма и приобщены к делу.

У Александры Коллонтай нашлись четыре телеграммы еще конца июня, отправитель которых демонстрировал знакомство с «предметом»: «… наступление успешно продолжается, для вашей братии — это нож острый. Плакали немецкие денежки» и т.д. [282].

У Анатолия Луначарского было изъято послание погромщика (и при этом — сторонника Госдумы!), оскорбленного тем, что «ловкие прохвосты, понаехавшие из-за границы, инспирируемые германскими шпионами и провокаторами, учинили на заре революции еще одну незаконную власть, захваченную самочинными советами, — там засели жиды и всякие инородцы, а теперь русские негодяи, вроде Соколова, болтают и дерут глотки вот уже четыре месяца, бесчинствуют, потворствуют открыто преступлениям, укрывают предателей, совершают гнуснейшие преступления против Родины» [283]. Примечательно то, что автор-антисоветчик назвал грузина Чхеизде «хитрым и двуличным армянином», «которого упорно заподазривают в сношениях с Лениным и в получении от последнего денег, происхождение которых всем теперь известно». Зачем знать, что Ленин ни во что не ставил правого эсдека Чхеидзе. Всех под одну гребенку!

Льву Троцкому еще в июне отправил письмишко казак Блохин, начав его так: «Как казак, я уже являюсь по натуре интернационалистом…», а закончив так: «Из русских Вы никогда не сделаете интернационалистов, так как мы имели свое государство до сего времени; тем, кто это потерял более двух тысяч лет тому [назад], это гораздо легче». Ничего, что логики нет, зато есть намек на еврейство Троцкого. Есть и обвинение: «Ваши же лозунги имеют темные пятна и даже больше, они отзывают коммерческой сделкой, где объектом купли-продажи является Россия и ее все свободы». Есть и предупреждение: «Я Вам не угрожаю, а говорю как гражданин» [284].