Мифотворчество невежд

Центр Сантьяго, каким он представал в конце 80-х годов, на самом деле не мог не радовать глаз, а тех, кто видел его «до», тем более: новые прекрасные здания, отели, шикарные витрины, стерильная, непривычная для Латинской Америки чистота улиц. Но на углу каждого квартала можно было встретить парочку карабинеров двухметрового роста, а в стратегических точках столицы — полицейские автобусы, набитые средствами борьбы с уличными беспорядками. И стоило только возникнуть малейшей потасовке (а протесты против политики и действий властей вспыхивали ежедневно и по несколько раз), как эти ребята тотчас облачались в свои доспехи и крушили всех подряд: молодых и старых, матерей и жен пропавших без вести, выходивших на скорбные молчаливые демонстрации, неся портреты своих пропавших мужей, сыновей, братьев и сестер. Я был свидетелем одной из таких расправ. Молодые, крепкие парни в касках и бронежилетах дубасили несчастных женщин, упавших на землю, пинали сапогами, потом подкатили огромные тупорылые грузовики-цистерны — «уаскары» с водометами. Замелькали маленькие черно-белые полицейские джипы «соррильо» (»вонючки») с окошками для выстреливания жутким, удушающим газом, напрочь парализующим дыхательные пути… И вскоре все было кончено. Такое не забывается, как Бабий Яр, как печи Освенцима, горы черепов в Майданеке.

Да, на первый взгляд пиночетовский Сантьяго, и особенно его центр, выглядел прекрасным, красивым и приветливым. И страшным. Городом, где люди привыкли к соседству своих палачей, вернее, их заставили привыкнуть, принудили, так сказать, к сосуществованию. «Мы молим Бога, чтобы уж если быть арестованным, то людьми в униформе. Тогда можно будет хотя бы навести справки, в какой участок увезли, в какую тюрьму бросили, добиться свидания. Если же человека хватают агенты, одетые в штатское, это может означать все что угодно — пытки, убийство, исчезновение, никаких следов…». Так говорили мне в одном из поселков нищеты, окружавших этот сверкавший благополучием «продвинутый» центр столицы.

В такой поселок — всего-то минут двадцать на автобусе от «Ла Монеды» — меня однажды пригласили отметить 8 марта. Впервые за 16 лет женщины позволили себе роскошь устроить праздник. До этого просто выживали. Оставшись без работы и средств к существованию, они создали в поселке так называемый «олья комун» — общий котел, куда приносили кто, что мог, и таким образом помогали друг другу прокормить своих детей, не умереть с голоду самим, продержаться, дожить до победы. И вот прямо на улице они расставили столы, каждая хозяйка приготовила какую-то, пусть весьма скромную, но по их меркам «праздничную» еду, все собрались порадоваться, повеселиться. Но праздника в полном смысле этого слова не получилось: невольно стали поминать погибших, пропавших без вести, изувеченных в тюрьмах. И вдобавок вокруг черными хищниками кружили по соседним улочкам две полицейские машины, намеренно гудя моторами, то и дело подавая сигналы клаксонами да сиренами. Грустный был праздник. И так жило большинство населения страны.

Эффективная социально-экономическая политика

При С.Альенде людей стали переселять в новые дома. Заработал подаренный и построенный Советским Союзом комбинат панельного домостроения. Появились первые поселки сборных домов, которые для их обладателей выглядели настоящими хоромами. До этого они жили в кубах, скроенных из досок, кусков картона и гофрированного железа, разумеется, без водопровода (один кран на полпоселка) и канализации. Пиночет тоже стал переселять людей в новые дома. В народе эти новостройки тотчас окрестили «cama con baño» (»кровать с унитазом»): деревянные домишки — не повернешься, промерзающие зимой и раскаляющиеся до невозможности летом. И к тому же обладатель такой халупы становился чуть ли не пожизненным должником построивших ее промышленно-финансовой структуры. Чем не «потемкинские деревни»?

При Пиночете за чертой бедности оказалось две трети населения Чили. Статистика эта официальная, в том числе и ооновская. В некоторые годы безработица превышала 30 %. Запрещение некогда самых сильных в Южной Америке профсоюзов и отсутствие мало-мальской социальной защиты полностью отдавали работников на произвол алчных предпринимателей-реваншистов, словно стремившихся любой ценой восполнить все прибыли, «недополученные» за предыдущие годы. Недовольных тотчас безжалостно выбрасывали на улицу: очередь желающих занять их место была нескончаема.