Михаил Горбачев: «Главное — нАчать»

Горбачев посетил Китай перед I Съездом народных депутатов в мае 1989 года. Когда его самолет подлетал к Пекину, делегации сообщили, что церемония встречи состоится на аэродроме, так как центральная площадь столицы Тяньаньмэнь была блокирована протестующими студентами и интеллигенцией. Часть протестующих, как было известно Горбачеву, была возмущена ухудшением экономического положения в процессе начатых в 1978 году экономических реформ Дэн Сяопина, другая требовала от руководства КПК политических прав, ссылаясь в том числе на опыт горбачевской перестройки.

Массовые выступления на Тяньаньмэнь были жестоко подавлены вскоре после завершения визита Горбачева — 4 июня 1989 года. Число погибших было засекречено, но, по разным оценкам, оно варьируется от нескольких сотен до нескольких тысяч человек, не считая раненых. Такой путь Горбачев считал неприемлемым, как и «модель Пиночета», которому в то время приписывался успех экономических реформ в Чили после свержения в 1973 году Сальвадора Альенде, ориентировавшегося на социалистическую модель экономики, ареста и казни многих его сторонников. Проблема Горбачева состояла в том, что он не был диктатором и не хотел им становиться.

В 1988 году он просто не знал, что еще сделать с «социалистической экономикой», а к политической реформе его подталкивала ее собственная логика и недовольство ею номенклатуры, которая, консолидировавшись, могла его и «поскидать» (надо было всегда помнить опыт Хрущева, отмечает Горбачев). Опять же — что такое «политическая реформа», где граница между ней и рутинными политическими действиями (например, изменением персонального состава Политбюро)? Что значит в его признании слово «сначала» — а когда началось «потом»?

Перелом произошел в марте 1988 года и был спровоцирован противниками политических реформ, когда их усилиями в «Советской России» было опубликовано письмо Нины Андреевой, «прорабы перестройки» в лице советской интеллигенции прижали уши, а Горбачев взял двухнедельную паузу, оценивая ресурсы свои и противников гласности. Члены Политбюро, затевая с ним разговор об этой публикации в перерыве съезда колхозников (мы об этом рассказывали в главе 14), допустили просчет, который потом повторят в августе 91-го: они хотели сыграть по правилам старой, кулуарной политики, но уже сформировавшийся к этому времени режим публичности для Горбачева такую возможность, в общем, исключал.

Переместив власть

и знание из Орехового зала Политбюро в Кремле на экраны телевизоров, транслировавших Съезд народных депутатов в прямом эфире, Горбачев прошел по этому пути до конца — вернее, до той точки, в которой демократия и ее изнанка — популизм — обернулись против него. Он не только сознательно пошел на это, но и поступился личной властью ради проведения демократических политических реформ. Почему их результаты оказались столь недолговечны — это уже следующий вопрос.

<p>Недолго музыка играла…</p>

Политически хронотоп Горбачева закончился даже раньше, чем он был окончательно отстранен от власти. Граница между ним и хронотопом

Ельцина размыта, но ее пунктир можно довольно отчетливо проследить по персоналиям. Вместе с Горбачевым из Кремля ушли идеалисты-шестидесятники, а вместе с Ельциным сюда постепенно, после затухания некоторой инерции горбачевских реформ, пришли в основном прагматики с отпечатком цинизма и двуличия 70-х.

Если Горбачев в каком-то смысле пожертвовал экономической реформой ради политической, то Ельцин («коллективный»: при внешней харизме и даже самодурстве он был очень зависим от команды) поступил наоборот. Центр активности переместился в экономику, где начался раздел бывшего «общенародного» имущества и перераспределение денежных потоков с помощью разного рода лицензий и квот, а политика, понимаемая, по Рансьеру и Хабермасу, как выстраивание справедливого порядка равенства путем публичного согласования интересов всех заинтересованных субъектов, ушла на второй план.

Ельцин был вполне себе рубаха-парень в том смысле, в каком честная драка даже с заведомо более сильным противником все же демократичней, чем пытки в застенках. Но демократия для него была только средством, которое можно употреблять, но в какой-то момент и отбросить за ненадобностью.