Михаил Иванович Калинин – президент Страны Советов

Калинин поручил своему заместителю А. Н. Винокурову изучить письмо патриарха Тихона. Тот расценил письмо патриарха как не заслуживающее какого-либо серьезного внимания, а мнение о якобы достигнутом договоре с государством по вопросу изъятия церковных ценностей характеризовалось как «недоразумение», поскольку и «договариваться» было не о чем — церковное имущество было национализировано декретом от 23 января 1918 г. и лишь находилось в пользовании церковных общин[155]. Калинин либо удовлетворился такой информацией, либо посчитал, что обращение патриарха не приведет к каким-либо серьезным последствиям. А может, все дело и во временном аспекте: письмо Тихона во ВЦИК, Винокурову, поступило 27 февраля, когда постановление об изъятии уже было опубликовано и «забрать назад» его было невозможно. Калинин с заключением Винокурова ознакомился 28 февраля, когда патриарх подготовил и передал для распространения свое послание на принятый декрет ВЦИК… Как бы то ни было, ответа на обращение патриарха Тихона со стороны власти не последовало.

Сразу по ознакомлении с опубликованным в центральных газетах декретом ВЦИК о порядке изъятия церковных ценностей, находящихся в пользовании групп верующих, церковное сообщество взволновалось. Как быть? Что предпринять? Какие разъяснения давать духовенству и верующим? Наконец, что делать при появлении в храмах комиссий по изъятию? В Москве, где, как все полагали, изъятие начнется в первую очередь, для обсуждения создавшегося положения было созвано собрание благочинных. Оно проходило в квартире архиепископа Крутицкого Никандра (Феноменова), находившейся в Троицком подворье, где проживал и патриарх Тихон. По его итогам архиепископ пришел к патриарху и высказал мнение о необходимости ответного патриаршего послания с протестом против изъятия. В этот день в покои патриарха наведалось еще немало посетителей, уговаривавших, умолявших и убеждавших Тихона жестко отреагировать на появление декрета. Собственно, патриарху отступать-то было некуда, поскольку в письме Калинину он уже обещался выступить с посланием, если на его предупредительное обращение не будет ответа.

На следующий день, 28 февраля, послание патриарха Тихона к верующим стало распространяться особыми нарочными по московским храмам, близлежащим, а затем и дальним епархиям, в нем определялась линия поведения церковных общин, духовенства и иерархов, дабы воспрепятствовать, как писал патриарх, «акту святотатства» — изъятию из храмов в числе «драгоценных церковных вещей» священных сосудов и богослужебных церковных предметов, «употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами и карается отлучением от церкви и низвержением из сана».

В тот же день послание стало известным ГПУ и копии его были направлены во все властные инстанции. Хотя оно и было сразу же расценено как «контрреволюционное», но тотчас не привело к каким-либо драматическим событиям на местах. И в отношении Тихона репрессивных мер не принималось. Более того, спустя две недели «Известия» публикуют 15 марта беседу с патриархом. В ней он излагает основные идеи своего послания о поддержке церковью инициативы верующих жертвовать в пользу голодающих церковное имущество. Вместе с тем он полемизирует с властью, убеждая, что «в церквах нет такого количества драгоценных камней и золота, чтобы при ликвидации их можно было получить какие-то чудовищные суммы денег». Тихон предостерегает об угрозах утраты в ходе кампании по изъятию высокохудожественных и исторически значимых предметов, хранящихся в православных церквах, монастырях и молитвенных домах [156].

Начало марта показало, что «церковный народ» постепенно раскалывается на противостоящие группы: одни отрицательно относятся к изъятию ценностей из церквей и особенно освященных предметов и святынь; другие сразу же поддержали решение власти, указывая, что находящиеся в храмах предметы юридически являются собственностью государства, и оно вправе распоряжаться ею по собственному разумению; что не следует чинить изъятию препоны и что следует отдать все и вся, не ставя вопроса о каком-либо «контроле» церкви над процессом изъятия ценностей и последующей их реализацией на нужды голодающих[157]. Обе группы свои взгляды стремились донести до верующих, которые в большей части оставались пока инертными в отношении решений и действий правительства по изъятию церковных ценностей.

К середине марта все более очевидными становились трудности, с которыми столкнулись власти уже при первых попытках выполнения постановления ВЦИК. В силу этого изъятие по существу и не начиналось. На местах шли затяжные и трудные переговоры между верующими и властями. Последние на первых порах не торопились с применением принудительных мер и ограничивались тем, что люди отдавали добровольно.