«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Шагинская версия шинкаревского анекдота об утопающей была напечатана в буклете к «Митьковским песням» (1997), третьему компакт-диску «Митьков». Шагин придумал другую развязку. Капитан «Митьковского корабля» замечает женщину за бортом: «Кто спасет женщину?» На палубу тут же выходит Дэвид Бауи, прыгает в оборудованный по последнему слову западной техники катер и плывет спасать тонущую. «Но, не доплыв пяти метров… мотор глохнет, шмудаки перегорают». Вся новомодная техника сломалась! Вдруг из кочегарки выбирается «Митек» в «промасленном бушлатике». «Где сестренка? Кого спасать?» — спрашивает он и с криком «Оппаньки!» бросается в воду. Но мы-то знаем, что «Митек» не умеет плавать! Что с ним будет? Чудесным образом ему удается пробежать по поверхности воды, спасти женщину и взять на буксир «потерпевшего Дэвидушку Бауюшку». Как же он смог пройти по воде? Капитан смахивает слезу, а Бауи бросает свои электронные «шмудаки» в море. Рассказывая о чудесном спасении женщины и Бауи, Шагин ласково называет рок-звезду уменьшительным именем «Дэвидушка Бауюшка»[141]. Ассоциация Боуи, того андрогинного пионера глэм-рока, каким он был на заре своей бурной карьеры, с Западом отражает амбивалентное отношение к смешению гендерных ролей, которое «Митьки» в других своих произведениях обнаруживают у самих себя: теперь «митьковская» комическая неудачливость приписывается персонажу с Запада. На помощь Дэвиду Бауи и тонущей женщине рыцарственно приходит «настоящий» человек, который, будучи мистически связан с морем, выступает в роли Христа, а окружающие изумленно взирают на него, подобно апостолам.

В настоящей главе мы еще вернемся к шагинскому взгляду на Боуи/Бауи как на воплощение культурной и сексуальной неопределенности. Пока же необходимо сосредоточиться на причудливом, неоднозначном характере описанной сцены спасения в более широком контексте художественного и поэтического творчества Шагина. Образ утопающего чрезвычайно важен для этого автора. В стихотворении «Икарушка» (1984) изображается трагическая фигура «всеми братками забытого» Икарушки, чьи восковые крылья расплавились после побега с Крита вместе с отцом Дедалом, и теперь «одни только белые ножки торчат / из холодной зеленой воды»[142]. Как отмечалось в предшествующей главе, Шагин использует здесь как живописные, так и литературные источники: стихотворение представляет собой частичный перевод «Музея изящных искусств» У. Х. Одена, этого экфрастического размышления о знаменитой картине Питера Брейгеля Старшего, которая изображает не замеченное равнодушными землепашцами падение Икара[143]. В 1991 году Шагин создает «лубочный» рисунок «Кораблюшечка» на тот же сюжет, что и картина Брейгеля, однако с той важнейшей разницей, что теперь утопающего заметили и отправили за ним спасательную шлюпку (илл. 6). «Митьки» пытаются достичь равновесия между тяжеловесностью мужского воинственного честолюбия и легкостью женоподобного, изящного денди, воплощая российскую маскулинную модель в образе нового Икара, избегающего трагической участи. Несколько лет спустя эта фигура тонущего мальчика с девическими «белыми ножками» (уже превратившимися в символ «митьковской» неспособности к подвигам, требующим физической силы) трансформировалась в образ тонущей женщины, которую «митьку» в итоге удается спасти, во всяком случае по версии Шагина. В созерцательное оденовское стихотворение, отчетливо отстраненное по интонации и очищенное от видимого сочувствия, Шагин привносит гомоэротический элемент. В глазах номинального лидера «Митьков» участники движения одновременно женственны и мужественны.

Для лучшего понимания этической стороны этого анекдота необходимо рассмотреть его стилистические и нарративные особенности. Шинкарев умело использует форму анекдота, чтобы обозначить интерес «Митьков» к созданию гибридных стилей, лишний раз подчеркивая основную черту их эстетики и мировоззрения. В предыдущей главе говорилось, что все шинкаревские тексты о движении (издание «Митьков» 1984–1997 годов вкупе с дополнительными главами, появлявшимися на протяжении 1990-х, а также выпущенный в 2010 году «Конец митьков») можно рассматривать как непрерывное романное повествование или даже Bildungsroman, кульминацией которого становится частичное избавление одного из «митьков», самого Шинкарева, от пагубного пристрастия к алкоголю и искушений тщеславной юности. Однако на онтологическом уровне Шинкарева и «Митьков» прежде всего занимает дихотомия не серьезного и комического, а мужского и женского. В анекдоте о неудавшейся попытке спасения женщины «митьковский» проект идейного самоотречения выражен особенно ярко. Между рыцарским поступком и фактическим самоубийством русского моряка (самой абсолютной формой самоотрицания) существует красноречивая причинно-следственная связь: чтобы спасти женщину, «Митек» должен поступиться своей мужественностью.