«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Впрочем, рисунок Флоренского содержит одну деталь, на которой стоит остановиться подробнее, так как она проливает дополнительный свет на эксцентричное своеобразие изображаемой в книге Шинкарева «митьковской» субкультуры. Написанное рядом с фигурой переодетого в женское платье Филиппова слово «женьщина» содержит сознательно допущенную орфографическую ошибку. В главе «Реферат по статье А. Филиппова „Митьки и сестренки“», выдержанной в пародийно-научном стиле, Шинкарев поясняет, что Филиппов не знает слова «женщина» и потому пишет его неправильно, с мягким знаком, означающим палатализацию (смягчение) предшествующего согласного. Кроме того, Шинкарев отсылает здесь к социолингвистическому факту: в 1970–1980-е смягчение твердых носовых согласных считалось признаком речевого снобизма ленинградской интеллигенции и нередко становилось предметом насмешек. Но и это еще не все: видоизменяя написание слова, Шинкарев намекает еще и на ономастическое размывание гендерных границ. Неожиданное появление мягкого знака режет глаз и заставляет перечитать написанное. Благодаря добавлению мягкого знака первый слог совпадает теперь с разговорной формой звательного падежа имени Женя («Жень!»), которое служит уменьшительной формой от имен Евгения и Евгений. В одной из последующих глав Шинкарев, выступая в роли летописца движения, излагает две разные версии явно вымышленной истории о том, как Фил привел свою невесту в студию Флоренского, чтобы представить ее старому учителю и другу. По версии Фила, пьяный Флоренский лезет «мацать» невесту, по версии же Флоренского — это Фил вваливается к нему «пьяный в жопу» в сопровождении двух «лялек», одну из которых «для смеха» представляет как свою невесту Оленьку, желая поддразнить Флоренского (чья жена носит это имя). Огорченный Флоренский пытается утешить «Оленьку», пока Фил пристает ко второй женщине. Оба рассказа начинаются с того, что Флоренский жарит себе яичницу с ветчиной, а заканчиваются тем, что взбешенный Фил хватает со стола нож и бросает во Флоренского, однако промахивается и ранит свою невесту: не насмерть, но под глазом у нее остается небольшой шрам. Обстоятельства обеих историй, входящих в мифологию движения, укрепляют распространенное среди «Митьков» осуждение сексуальности, которая, по их мнению, противоречит основополагающему для группы принципу братства. «Если бы митек относился к своим сестренкам как к сексуальным объектам, — пишет Шинкарев в другой главе, — то это неизбежно похоронило бы все движение митьков лавиной женитьб, трагедий, мордобоев…»[154]. Примечательно также лежащее в основе всех этих текстов представление, что активно выражаемая мужская сексуальность неизбежно ведет к насилию над женщинами. Шутливо комментируя так называемые «митьковские мифы», Шинкарев упоминает «светлый образ яичницы с ветчиной». Очевидным образом пародируя структурализм советского времени с характерной для него тонкой адаптацией юнгианских гендерных архетипов, Шинкарев рассматривает указанное блюдо в качестве мифологической репрезентации мужского и женского начал, соединяющихся во Флоренском, «митьке»-мужчине.

Табу на педофилию и инцест, действующие даже в этом полном изобретательной образности контексте, служат как бы двойным барьером, предохраняющим от потери невинности, способом исследовать упорядоченную одинаковость и скуку советской жизни до грехопадения (то есть до наступления гласности), одновременно показывая относительность всего описываемого в форме постмодернистского воспоминания. «Митьковская» андрогинность представляет собой возвращение в состояние, которое воспринимается как невинность; гендерная неопределенность этого состояния объясняется главным образом не до конца разорванной связью с лишь недавно покинутым материнским лоном. Субкультуру «Митьков» можно определить как матриархальное сообщество в поисках материнской фигуры; в этом отношении образ полного Дмитрия Шагина становится символической «суррогатной матерью» для всего движения, выступая «эротическим символом митьков: большим, добрым, хорошим»[155]. Однако если фигура Шагина является эротически окрашенной, то перед нами встает вопрос: какие формы принимает направленное на Шагина желание участников движения и каким образом это желание становится взаимным?