«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Однако упорное именование Ольги Флоренской «сестренкой» не сводится к одному лишь шагинскому языковому анархизму. Приведенный выше наполовину вымышленный диалог показывает, что «митьковский» сленг инсценирует не столько деформацию гендера, сколько его остранение: это помогает нам заново осознать принципы функционирования гендера, которым движут желание, аффект и культурные нормы. Мультипликационный фильм «Митькимайер» (1992), за художественную сторону которого отвечали главным образом Ольга и Александр Флоренские, пестрит беспорядочным множеством шрифтов, регистров и алфавитов (например, в «зверином» фрагменте появляется титр «фазаN»), а также русских, английских и французских слов, остроумно набранных буквами разных алфавитов, зачастую в пределах одного слова, и содержащих «детские» орфографические ошибки. В нескольких случаях Флоренские вернули твердый знак из дореволюционной орфографии, который писался на конце слов после твердых согласных («тигръ»). В своем эссе о поэтике орфографии, шрифта и почерка Ольга Флоренская использует термин «девственный шрифт», желая подчеркнуть преобладание печатных букв (как если бы писал ребенок). По мнению Флоренской, это «самое интересное, чистое и незащищенное направление БШ [бытового шрифта]»[149]. Иными словами, неряшливый или неумелый почерк символизирует невинность и незащищенность. Слова Флоренской лишний раз напоминают об исследовательском интересе «Митьков» к феминизации мужской идентичности.

Размышления о взаимопроникновении гендерных архетипов внутри одной и той же личности нередко побуждали участников группы к бесстрашным экспериментам и саморефлексии. Признавая, что «митьковская» среда несвободна от «антифеминистического настроя», Шинкарев лукаво отмечает «любопытный нюанс», снимающий с группы возможные обвинения в гендерном неравенстве: «высшим сестреночным титулом после „одной ты у меня“, „любимой“ и „единственной“ является „братушка“!» «Привлекшие внимание митька и доставившие ему поверхностное удовольствие» женщины именуются «девками», тогда как «полноправных участниц движения» называют «сестренками», причем «по неизвестным причинам самое распространенное имя среди сестренок — Оленька»[150]. Остроумная иллюстрация Александра Флоренского к рассматриваемой части шинкаревской книги изображает указанную трансформацию в виде «перетасовки» половых признаков (илл. 7)[151]. Стремительные трансгендерные превращения делают из «девок» взлохмаченных «сестренок», у одной из которых вдруг появляется борода, а «митек» Филиппов («Фил») оказывается, к своему изумлению, переодет в женское платье. Полосатые платья «сестренок», в свою очередь, напоминают «митьковский» мужской костюм — тельняшку. Рисунки Флоренского демонстрируют «митьковскую» концепцию сообщества как в равной мере братства и сестринства; изображенный художником частичный трансвестизм, при котором в одежде сохраняются некоторые признаки изначального пола, напоминает об известном наблюдении Сьюзен Зонтаг, высказанном в эссе об эстетике кэмпа. Сексуальная привлекательность и яркость сексуальных образов, пишет Зонтаг, нередко усиливаются от совмещения признаков обоих полов в одном и том же человеке[152]. Неудивительно, что Шинкарев заставляет Шагина обращаться к Флоренскому «Шура» вместо «Саша», подчеркивая продуктивность уменьшительно-ласкательных форм от имен «Александр» и «Александра». Согласно разным текстам участников группы, из этого смешения гендерных ролей вытекает «полная несексуальность» «Митьков», отразившаяся в выполненных Владимиром Шинкаревым и Александром Флоренским иллюстрациях к сцене, не получившей литературного изображения: три пьяных «митька» дремлют, развалившись перед телевизором, демонстрирующим порнографическую видеозапись. Обе иллюстрации носят ироническое название «Просмотр митьками эротического фильма»[153]. Тщательно поддерживаемая «Митьками» постмодернистская позиция обнаруживает здесь свою слабость, а многообразие возможных смыслов, идентичностей и alter ego вызывает у зрителя чувство глубокой тревоги. «Митьки» стремятся к андрогинности и вместе с тем страшатся ее. Может ли мужчина одновременно быть кастратом и героем?