«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Особый интерес «митьковской» трактовке алкоголизма придает их ясное понимание (и игровое использование) культурных аспектов даже терапевтических дискурсов. В этом отношении «митьковские» идеи спасения, возникшие после прохождения реабилитации, имеют много общего с раннепротестантской душеспасительной литературой, прежде всего с сочинениями Джона Баньяна. И Шагин, и Шинкарев видят в алкоголизме выражение демократичности греха. Мы барахтаемся в своем липком несовершенстве, чтобы выбраться из того, что Баньян (прибегая к «водному» образу) называет «болотом уныния», с которым сталкивается взрослый человек. Однако при этом — совершенно вразрез с исторической протестантской моделью — представление о блаженстве совместного пьянства так до конца и не исчезает из текстов и картин «Митьков», созданных с конца 1980-х до начала 1990-х годов. Особенно красноречиво в этом отношении пристрастие художников к кагору, который у русских обычно ассоциируется с вином для причастия. Кагор значительно слаще и крепче, чем одноименное французское вино, произведенное в районе города Каор, и для церковных нужд нередко разбавляется водой. Даже в очерке «Весть счастливым алкоголикам» (1993), написанном уже после прохождения реабилитации и включенном в качестве приложения в новую редакцию «Митьков», Шинкарев говорит, что «пьянство митьков — последнее теплое выражение определенной мифологемы о той доброжелательной и раскрепощенной человечности», которая ассоциируется в русской культуре с «народным» пьянством[218]. Тему алкоголизма автор трактует несколько неоднозначно, называя ее «мистической и ранящей»[219]. А раз у боли и ран есть духовный аспект, то и алкоголизм воплощает собой не прошлое, с которым покончено, а непрерывное экзистенциальное состояние. В устах «Митьков» фраза «я алкоголик» — это и классическая поворотная точка в двенадцатишаговом процессе реабилитации, и эксцентричное утверждение алкоголизма, понятого как симулякр духовности.