«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

В творчестве Шинкарева тоже заметно это неожиданное сближение опьянения, принципиальной трезвости и диегетической образности. Анализ его обширной литературной и художественной продукции с 1980-х годов до настоящего времени позволяет уточнить наш вывод о воззрениях художника на проблему пьянства: в сущности, они почти не изменились. Складывается впечатление, что период трезвости, начавшийся для Шинкарева в 1994 году, когда он поступил в реабилитационный центр в Эшли (штат Мэриленд), никак не повлиял на изображение алкоголизма в его текстах и картинах. Еще в 1988 году, в пору легендарного «митьковского» пьянства, Шинкарев в анекдоте «Сексуальная травма (рассказывается от лица Д. Шагина)» описывает вымышленный эпизод, когда Шагина лишают возможности продолжить запой. Проснувшись в детской кроватке, он видит свою бабушку; та принимается корить внука, показывая ему найденные в постели женские трусы. Кроме того, по словам бабушки, в руках у Шагина была недопитая бутылка кагора, однако ее забрала и допила рассерженная жена.

Чтобы лучше понять смысл изображенного в этом анекдоте осуждения алкоголика, необходимо рассмотреть взаимосвязь сексуальности, вины и зависимости в коллективном творчестве «Митьков». Один из первых автобиографических текстов Шагина содержит сегмент под названием «Первая любовь», явно призванный объяснить «митьковское» отношение к гендеру с психосексуальной точки зрения:

В детском саду Митя полюбил девочку по имени Оленька. Когда наступал тихий час, Митя ложился в кроватку к Оленьке и рассказывал разные сказки. И они играли куколками и плюшевыми мишками. Но однажды Воспитательница застукала их. Она вытащила Митю из кровати Оленьки, сняла с него трусы и стала водить по всем группам детского сада, приговаривая: «Вот, дети, смотрите все на этого бесстыдника!»[211]

Идиллическая ситуация зарождающейся детской сексуальности (мальчик и девочка играют в одной кроватке) оборачивается самоидентификацией Мити с традиционно «девчачьими» играми и заканчивается унизительным наказанием — публичным оголением гениталий мальчика. В рассказе нет однозначного указания истинной причины гнева воспитательницы: она злится потому, что дети лежали в одной кровати, или потому, что мальчик вел себя как девочка? С одной стороны, уже сама форма наказания намекает на возможность каких-либо сексуальных проявлений со стороны «бесстыдника»; с другой стороны, акцент на половых органах как бы призван подчеркнуть абсурдное, с точки зрения воспитательницы, несоответствие поведения ребенка его анатомическому полу. Кроме того, коль скоро «Оленьками» в «митьковской» терминологии называются «сестренки», то нахождение в одной постели говорит еще и о возможности (хотя бы воображаемой) сексуальных отношений, а стало быть, инцеста. Анекдот раскрывает суть травмы, а также проливает свет на характерное для Советского Союза нетерпимое отношение к подвижному или неоднозначному гендерному поведению.

С этой точки зрения глава из шинкаревских «Митьков» (1988) под названием «Сексуальная травма. История Мити Шагина» изображает пьянство как бунт против жестоких и косных общественных нравов. В шинкаревском анекдоте, представляющем собой своеобразное распространение шагинского автобиографического рассказа и напоминающем сон наяву, проснувшийся Шагин обнаруживает у себя в постели женские трусы. На иллюстрации работы самого Шагина он лежит в детской кроватке в тельняшке, ватнике и ватных брюках[212]. На рисунке Флоренского, помещенном в издании 1990 года, бабушка Шагина трясет этими трусами, как уликой, над головой внука, стыдя его как отца и как мужчину. «Я вот сейчас жене твоей и деткам позвоню!» — грозит она. «А может, жены трусы!» — неловко оправдывается Шагин. «Нет! Не ее!» — кричит бабушка. Пытаясь сменить тему, внук просит отдать ему бутылку. «А она [жена] ее уже выпила…» — отвечает бабушка[213]. Комментируя этот текст на первом веб-сайте «Митьков», журналистка Наталия Шуляховская пишет: «На этом заканчивается трагический рассказ о сексуальной травме. <…> Было в истории что-то мистическое: гости приходили, выпивали, но откуда трусы — никто не знает»[214]. Раз «митек» несексуален и спит в кровати, тесной не то что для двоих, а даже для одного взрослого, то есть лишь одна разгадка: женские трусы носила не любовница «митька», а он сам. А женой, которая допила вино и ушла, руководило отвращение к лени и трансвестизму мужа.