Мне надо кое в чем тебе признаться…

Но я утратила и Сашу. Я знала, что мы не должны видеться ни под каким предлогом, но не могла не ждать его. Он больше не играл у Жозефа. Каждый вечер я прислушивалась, мечтая уловить хоть одну нотку, поймать вибрато его виолончели, но в галерее поселилась тишина. Когда она становилась невыносимой и проникала в каждую клеточку моего тела, я съеживалась и с трудом подавляла желание расплакаться. Я никогда уже не услышу Сашину музыку. Все последние недели он помогал мне выстоять — своим присутствием, своей игрой, магнетизмом, возникшим между нами. Он поддерживал во мне жизнь, когда вокруг все рушилось и погружалось во тьму. Мое сердце билось для него, для Саши, и больше ни для кого. Именно он дарил мне счастье и краткое успокоение, которые заряжали меня энергией, вливали в меня силы, удерживали на плаву и позволяли начать все с начала. Он был адреналином, мешавшим мне утратить почву под ногами. Но все кончено. Больше ничто не защищало меня от медленного падения. Разве что явное улучшение у Ксавье.

Я разрушалась. Потери уничтожали меня. Мой муж наконец-то был со мной, то есть сбывалось то, чего я всегда хотела, за что сражалась. Но в разгар своей битвы я встретила Сашу. И близость с ним лишала меня Ксавье, который только-только пришел ко мне. Правда, подсознание упорно нашептывало, что после той ночи с Сашей я возвратила его жене, а он вернул меня мужу. Мы прожили наше желание до конца, мы удовлетворили его и, возможно, подсознательно были убеждены, что после этого все встанет на свои места.

Но у меня это не получилось. Я больше не знала, кто я такая. Я боролась с собой, чтобы не показать одолевавшее меня возбуждение, надежно скрыть внутренний конфликт, однако все более обеспокоенные взгляды Ксавье показывали, что мне это плохо удается. Получается, я должна была уступить запретному желанию и почувствовать себя совсем скверно, чтобы мой муж снова обратил на меня внимание. Чтобы я опять существовала для него. Он оправлялся от ран, приходил в себя после аварии, освобождался от навязчивых мыслей о своей вине, а я была даже не в состоянии радоваться. По крайней мере так, как я того ожидала. Часть меня торжествовала и плакала от счастья, видя возрождение Ксавье, а другая мучилась виной и не позволяла насладиться им, отпраздновать его. Стоило нам оказаться в одной комнате, Ксавье принимался изучать меня, пытаясь проникнуть в мои тайны. Когда я переставала робеть и встречала изумрудное сияние его глаз, я читала в них боль. Настала очередь Ксавье ничего не понимать. Не узнавать свою жену, участливую, заботливую, полную энергии, всегда в форме, до сих пор никогда не болевшую и не испытывающую недомогания. Я была сама не своя и не умела это скрывать. Я требовала от него, чтобы он стал таким же, как прежде, а сегодня мне самой хотелось стать такой, какой я была всегда. Той, какой я была до аварии.

С кем мне было поделиться, что временами, когда я смотрела на Ксавье, когда думала о последних нескольких месяцах, моя грудь сжималась так сильно, что я едва не кричала от боли. Мне казалось, что мне на лицо положили подушку и душат, а я отбиваюсь, чтобы нормально вздохнуть, но ничего не могу сделать, на меня давят все сильнее, и у меня больше нет сил сопротивляться. Все мои терзания выбирались на поверхность. Я устала, я так устала. Плохо спала, иногда с криком вырываясь из кошмаров. В своих снах я заново переживала несчастный случай, ту страшную ночь, свою боязнь потерять мужа. Мое тело и подсознание сохранили память обо всех тогдашних эмоциях: в моих снах Ксавье лежал на больничной койке, искалеченный, вдруг ставший совсем маленьким. В них являлся и Саша со свирепым лицом. А еще они вдвоем разговаривали обо мне. Мои перепуганные вздрагивания будили Ксавье. Он приходил в замешательство, но всякий раз нежно успокаивал меня. Мог ли он представить себе, что, когда он кладет ладонь на мое плечо, чтобы унять мои страхи, когда шепчет слова утешения, чтобы я поскорее уснула, все становится еще хуже и мне приходится сдерживать рыдания и сразу вспыхивающее понимание своей вины?

Уже две недели я отчаянно барахталась, чтобы оставаться на плаву. Этим вечером за ужином, похоже, роли поменялись. Ксавье поддерживал разговор и прилагал усилия, чтобы моя рассеянность не озадачила детей. Он делал все, что мог, мешая мне окончательно погрузиться в свои мысли; так, он вдруг спросил, по-прежнему ли чувствуются благоприятные последствия выставки. Сколько прошло с тех пор, как он в последний раз интересовался галереей? Даже не помню. Единственное, в чем я уверена: это было задолго до аварии. Можно сказать, в другой жизни.

— Я довольна, — промямлила я. — Одна работа продана, и сегодня я подписала договор с новым скульптором.

— У Кармен появился конкурент.

Его замечание позабавило меня, а я-то считала, что разучилась смеяться.

— Ты ее знаешь, она удвоит бдительность! А у тебя как сегодня прошел день?

— Как обычно.

Подразумевается, что он побывал в больнице.

— Однако, — продолжил он, — меня больше интересует завтрашний день.

— А что будет завтра?