Мой отец Пабло Эскобар. Взлет и падение колумбийского наркобарона глазами его сына

– Богом клянусь, босс, я ничего не подсыпал вам в кофе! Пожалуйста, не трогайте меня, я ничего такого не делал! Как вы вообще могли такое подумать, босс? Я смотрел, как вам на кухне варят кофе, туда ничего не подсыпали. Спросите у девушек! Пожалуйста, не убивайте меня!

Толстяк проплакал все десять минут отцовского представления, пока, наконец, тому не надоело. Отец встал, вытер пену и показал Толстяку обертку от «Алка-Зельтцера», который засунул себе в рот. Как только несчастного развязали, он обнял моего отца и сказал, что был уверен, что они оба умрут этой ночью.

В Ла-Катедраль, как и повсюду, строилось футбольное поле, и как и все остальные проекты в тюрьме, – на средства отца. В поле было вложено целое состояние: чтобы из-за дождей оно не превратилось в огромную лужу, пришлось установить дренажную систему. Кроме того, отец поставил вокруг поля такие мощные фонари, что их свет был виден почти из любой точки Медельина.

Когда же поле было готово, отец начал организовывать матчи со специальными гостями, которых привозили из города. Несколько раз поиграть приезжали вратарь Рене Игита, футболисты Луис Альфонсо «Эль Бендито» Фахардо, Леонель Альварес, Виктор Уго Аристисабаль и Фаустино Аспилья, а также менеджер команды, Франсиско Матурана.

Во время одного из этих матчей я обратил внимание на враждебность, с которой Альварес играл против моего отца: гораздо жестче, чем против кого-либо еще. Однако Пабло на это не реагировал. Альварес явно был очень смелым игроком. В какой-то момент Грязь даже отвел его в сторону и сказал:

– Полегче с боссом. Он, может, ничего и не говорит, но явно нехорошо на тебя посматривает.

Конечно, футбольные матчи в Ла-Катедраль заканчивались только после того, как побеждала команда отца. Длиться они могли до трех часов, и для достижения своей цели Пабло мог просто забрать лучших игроков из команды противника. И хотя на каждом матче присутствовал рефери в стандартной черной форме, продолжительность игры целиком и полностью зависела от положения отцовской команды.

До меня постоянно доходили слухи о том, что Пабло владеет то одной, то другой футбольной командой – «Медельин», «Атлетико Насьональ», «Энвигадо», – или спонсирует отдельных игроков. Правдой не был ни один: отец всегда очень любил футбол, но никогда не стремился стать менеджером или владельцем команды.

Тем временем доставка и установка предметов роскоши и удобства шли полным ходом. Мы привыкли жить в окружении строительных работ, и Ла-Катедраль не стал исключением. Поддавшись на лесть и уговоры отца, мать все же согласилась достроить новую камеру. Сразу от входа, как и раньше, шла гостиная с итальянским плетеным диваном и подходящей к нему парой удобных кресел. Дальше располагалась столовая на шесть человек, совмещенная с полностью обставленной кухней – с плитой, холодильником и даже деревянной барной стойкой, где, по словам отца, его каждый день навещала желтая птичка и выпрашивала, чтобы ее покормили.

Сначала я думал, что он это выдумал, но однажды вместе с другими сам стал свидетелем. Отношения между отцом и птичкой казались невероятными: она полностью ему доверяла. Птица позволяла ему гладить себя и даже притворялась, что падает в обморок, опираясь на его ласкающую руку. Затем она забиралась на его плечо и там сидела какое-то время, пока отец продолжал болтать с гостями как ни в чем не бывало. Впрочем, его хорошие отношения с птичкой меня не очень удивили – в Неаполитанской усадьбе он всегда обеспечивал птицам самый лучший уход, а когда узнал, что их конфискуют, приказал Пастору (их смотрителю) оставить клетки открытыми, чтобы они могли улететь на свободу. В каждом укрытии отец всегда выходил на балкон, во двор или куда-то еще на открытое место, чтобы оставить птицам корм.

В камере мать повесила пару картин маслом и поставила небольшую скульптуру местного мастера, запечатлевшего сцены жизни бедных кварталов Медельина. По стенам также висели копии плакатов «Разыскивается», расклеенных и разосланных всюду, когда власти преследовали Медельинский картель, а рядом с письменным столом – фото отца и Густаво, одетых как итальянские мафиози, редкий снимок Эрнесто Че Гевары.

В спальню можно было попасть через деревянную дверь. В углу располагалась кровать на двадцатисантиметровой цементной платформе, позволяющая любоваться городом, не поднимая головы от подушки. Ее изголовье украшало резное изображение Богородицы Милосердия – защитницы заключенных. На единственной тумбочке стояла великолепная лампа Тиффани, а рядом – деревянный стеллаж с телевизором и коллекцией фильмов о Джеймсе Бонде, которые мы снова начали смотреть вместе.

У окна располагался не только письменный стол, но практически весь привычный кабинет отца с еще одним диваном, шкурой зебры поверх ковра и камином, наконец-то спасавшим от холода. Еще одной дверью дальше была обустроена ванная с парилкой, шкафом для одежды и, конечно же, тайником, в котором он прятал деньги и оружие.