Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Донато Джаннотти с интересом следил бы за развитием этого спора, вспоминая собственные попытки наделить один из трех компонентов правления poca dependenza1191 от двух других; даже Болингброк однажды или дважды обмолвился, что для сохранения правления в этом несовершенном мире необходимо не только равновесие сил, но и их субординация1192. Однако в обстановке XVIII века показать, что зависимость и влияние могли означать нечто кроме коррупции, представлялось еще более затруднительным, чем даже во Флоренции. Человек, живший в ожидании платы за свои гражданские действия, был творением страсти, а не добродетели, и по определению существовал без качества, необходимого для сопротивления дальнейшей деградации. Поэтому Болингброк, практические аргументы которого оказались слабыми, когда речь шла о полном устранении патронажа из политической жизни, старался найти все больше средств к восстановлению добродетели. Как следствие, он по-прежнему держался за такие ключевые для программы партии «страны» элементы, как частые – а не раз в семь лет – выборы в парламент, устранение продажных чиновников и ликвидация постоянной армии. Кроме того, ясно, что одной из причин, в силу которых он подчеркивал независимость трех частей правления, выступало стремление придать классической модели по возможности формализованный вид и таким образом наделить конституцию «принципами», к которым можно было бы «возвращаться», – наиболее ренессансный способ восстановить добродетель. Даже в этом отношении в своих более поздних сочинениях Болингброк демонстрировал определенную двусмысленность1193, но в период выхода «Кудесника» принципы, основанные на исторической реальности, стали для него одним из ключевых постулатов. Его концепция строилась во многом на идеализации «готического» общества, позволявшей открыть сбалансированную структуру «Древней конституции». Но и здесь его противники – Кук и Арналл в «Лондонском журнале», лорд Херви в своем «Анализе и сопоставлении свободы в древние и новые времена» (Ancient and Modern Liberty Stated and Compared) – выступили с резкой критикой, настаивая, в традициях Брэди и Дефо, что в беспокойном мире баронов и вассалов отсутствовала восходящая к древности свобода, равно как и принципы, к которым следует вернуться1194. Болингброк в свое время проиграл в борьбе с этой высокомерной риторикой, однако факт остается фактом: авторы, выступавшие в поддержку Уолпола, утверждали мир динамичной истории, где не было ни принципов, ни добродетели и где людьми двигали выгода и страсти, которые делали их такими, какими они в настоящий момент являлись.

Дихотомия добродетели и выгоды объясняет также, почему Болингброк – и эпоха в целом – оказался неспособен сформулировать удовлетворительную теорию партии. Современным людям кажется более или менее очевидным, что враждующие политические группировки могут в целом работать на благо политической системы, но мыслителям Августинской эпохи, которые еще в значительной мере держались аристотелевской традиции, казалось далеко не очевидным, каким образом какая-либо группа, преследующая свои частные интересы, могла в чем бы то ни было содействовать общему благу, а раз так, в ней следовало видеть лишь клику, толкающую своих членов к новым крайностям алчности и безумия и отбирающую у них ту добродетель, или сознание общего блага, которой могут обладать только личности, а не группы. В обществе, подобном макиавеллиевскому Риму, где отношения между сословиями выстроены неподобающим образом, преимущество может быть на стороне партии, воплощающей добродетели, или «принципы», знати или народа; и где само общее благо находилось под угрозой, могла существовать (выражаясь языком Цицерона) партия добрых людей, боровшихся за его сохранение, и группировка дурных людей, противостоявших ему1195. Болингброк считал, что понятия «виги» и «тори» устарели и что существует лишь партия «страны», партия добродетели, враждующая с кликой «двора», фракцией коррупции. Впрочем, эти высказывания по своей сути мало отличались от аргументов, которые выдвигали Толанд и другие в 1714 году, когда – годами порицая партию и фракционность как источник коррупции власти – они признали, что по-прежнему существовали виги, твердо державшиеся принципов 1688 года, и тори, которым в этом отношении доверять нельзя, и что поэтому необходима сильная исполнительная власть вигов, основанная на Семилетнем акте1196. Большинство людей полагало, что партия имеет право на существование, лишь когда воплощает собой некий общий принцип и потому способна к добродетели; две партии, представляющие различные частные интересы, могут лишь поддерживать господство коррупции и фантазии.