Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

С тех пор как Шефтсбери первым выступил с критикой монархии и ее приверженцев, подкупающих палату общин, эта риторика оставалась актуальной для нападок на «исполнительную власть» (или «министров»), стремившуюся поставить «законодательную власть» (или «представителей») в зависимое или подчиненное положение и таким образом нарушить «равновесие», что могло иметь не менее серьезные последствия, чем в 1642 году; однако основополагающая двусмысленность сохранялась. Когда бы ни возникал конфликт между королевской прерогативой и парламентом, риторика равновесия использовалась в своем функциональном смысле и обвиняемая сторона осуждалась за присвоение не принадлежащих ей полномочий. Но когда – как все чаще происходило – речь шла о патронаже и коррупции, исполнительной власти ставили в вину не столько превышение своих конституционных полномочий, сколько то, что она ставила участников законодательного процесса в личную и коррупционную зависимость от короны и подведомственных ей финансовых ресурсов. Хотя это можно назвать важным шагом от риторики функции к риторике добродетели, резкой границы между ними никогда не существовало и они тяготели к слиянию. Даже в становлении концепции «процента на капитал», которую историки обобщенно называют «новой формой собственности», в то время видели растущее «влияние короны», таким образом умножавшей и число тех, кто от нее зависел, и их состояния. Однако в результате опасность, которой подвергалось равновесие конституции, и расширение полномочий исполнительной власти считались угрозой для общества и морали, о которой мы уже говорили. Нарушать равновесие по-прежнему означало коррумпировать добродетель.

Одна из более интересных гипотез Болингброка о современной истории заключалась в том, что на смену опасности, которую представляла королевская прерогатива, пришла опасность коррупции1184, и это неохаррингтоновский по своей сути аргумент. Тем не менее он продолжал объединять языки функции и морали и таким образом оказывать влияние на мысль Монтескьё, а через него – на отцов-основателей США. Речь идет о знаменитой проблеме «разделения властей»1185. Время от времени Болингброк использовал терминологию, позволявшую, по-видимому, предположить, что король, лорды и общины выполняли отдельные политические функции, которые можно различать как исполнительные, судебные и законодательные, и что равновесие в государстве обеспечивала способность двух из этих элементов контролировать третий. И поскольку считалось важным помешать им подчинять себя друг другу, следовало во что бы то ни стало сохранять «независимость» каждого. Несмотря на все сложности применения этой модели к британской государственной системе, возможно, именно под влиянием Болингброка Монтескьё1186 отдал предпочтение триаде исполнительной, судебной и законодательной властей перед дуализмом функций, присущих немногим и многим, – deliberazione и approvazione у Гвиччардини, «обсуждение» и «результат» у Харрингтона, – которые, как настаивали теоретики, ориентировавшиеся на венецианскую модель, нельзя смешивать, что и было разделением властей в строгом смысле слова. Болингброк немедленно подвергся нападкам в прессе со стороны своих противников – о которых мало что известно и возможности которых в значительной мере недооценивались – за химеричность сформулированной им теории конституции. В итоге сам он вскоре признал, что британское правление не раскладывается на три абсолютно разных вида власти. Он согласился, что король, лорды и общины сообща участвовали в политической деятельности, связанной как с законодательством, так и с правительством, и настаивал, что под «независимостью» подразумевал не строгое разделение полномочий, а устранение «всяческого влияния, прямого или косвенного», которое один из трех элементов мог оказывать на любой другой1187. Если спор не должен был вновь пойти по тому же кругу – как это часто происходило и происходит по-прежнему, – то следует предположить, что Болингброк возражал не против посягательства одного элемента на функции другого, а против коррупции, имевшей место, когда «косвенное влияние» ставило представителей одного правительственного органа в личную зависимость от другого, то есть речь шла уже не о функции, а о морали. Существует множество подтверждений тому, что современники истолковали его слова именно так.