Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Логическим следствием упадка добродетели стало возрастание роли интереса1275. Коль скоро люди уже не жили в условиях, необходимых, как считалось, для осознания общего блага, каждый был способен заботиться лишь о собственных частных интересах; и в той мере, в какой сохранялось восходящее к глубокой древности представление, что поистине разумно только стремление к общему благу, частный интерес считался прежде всего делом желаний и страстей и только затем – рационального подсчета прибылей и убытков, который в свою очередь мог расширяться вплоть до понимания, что собственный интерес зависит от интересов других. Лишенный добродетели человек жил своими страстями и фантазиями, и когда страсть противопоставлялась добродетели, ее разлагающее воздействие по-прежнему считалось значительным. Впрочем, мы уже видели, как в XVIII веке фантазия и торговля предстали в качестве революционной и преобразующей силы, обладающей динамизмом макиавеллиевской virtù, пусть и вместе с ее ограничениями, но притом превосходящей последнюю в своей способности менять человеческую природу. Интерес выступал одновременно и сдерживающей, и экспансивной силой. Неудивительно, что по мере формирования федералистской мысли, когда людям все реже приписывали добродетель в классическом смысле слова, в текстах Мэдисона и других – десятый выпуск «Федералиста» можно назвать locus classicus – все чаще говорилось о значимости и законности в человеческих делах такого явления, как группа, преследующая коллективные, но частные интересы1276. В прежней республиканской теории и в рамках идеологии «страны» этот феномен воспринимался как одна из наиболее губительных разновидностей коррупции добродетели под воздействием страстей. Преследование собственных интересов и разделение на группы – способы, к которым прибегали в политической жизни все менее добродетельные люди, и, как считал Мэдисон, они вскоре должны привести к двум последствиям. Во-первых, контроль, равновесие и разделение властей, которым надлежало быть встроенными в федеральную структуру, ограждают, как мы видели, эти интересы от коррупции, так что риторику равновесия и стабильности в полной мере можно использовать для восхваления модели, уже не основанной на добродетели, а сам факт, что добродетель уже не является ее основой, легко можно скрыть и предать забвению1277. Во-вторых, есть фрагменты, которые поразительным образом показывают, что способность этой системы вбирать в себя и примирять конфликтующие интересы не знала границ1278. Нет такого интереса, который не может быть представлен и не может занять свое место в системе распределения власти, – исключением из этого правила, как полагали историки федералистской традиции, должны стать лишь самые специфические институты, – и если развитию и переменам в людях предстояло породить новые интересы, федеральная республика могла развиваться и меняться вместе с ними.