Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Генри Нэш Смит1304 выделил словосочетание «империя безусловного права собственности» (the fee-simple empire) как квинтэссенцию геополитической и милленаристской риторики сельскохозяйственного Запада, распространенной в Америке XIX века; и это выражение, перекликаясь с тем, что в 1787 году писал Уэбстер, может объяснить нам, почему полностью аграрной республике приходилось заниматься расширением территории. Поколение революционной эпохи сделало добродетель своим исповеданием и обязало свою республику избегать коррупции, однако не изъяло ее всецело из мира интереса и противостоящих фракций, которые считались признаком коррупции, порожденной торговлей. Харрингтон, как, по-видимому, помнил Уэбстер, утверждал, что коммерция не развращает, если ей не отводится более важная роль, чем земле, но с тех пор в коммерции видели динамический принцип, ведущий к прогрессу и одновременно к коррупции. Республика, желавшая примирить добродетель с коммерцией, должна действовать не менее динамично и агрессивно в поисках земли. «Возрастание Океании» могло «диктовать законы морю», а Океания избежала бы участи Венеции или Рима, только если море помогло найти незанятые или обезлюдевшие земли для заселения. Впрочем, американцы уже пересекли океан, и, чтобы занять свободные территории, хватило бы лишь роста населения. Даниэлю Буну не требовалось быть Ликургом или Ромулом и учреждать законы, а ненависть, которую впоследствии возбуждали к себе мормоны, отчасти, вероятно, объяснялась тем, что их пророки упорно считали себя законодателями. Бескрайние земли, ожидавшие, пока их заселят вооруженные и независимые земледельцы, означали неограниченный запас добродетели, и можно было даже сказать, что в земельном праве нет необходимости; предохранительный клапан открыт, и любое давление, которое могло привести к зависимости и коррупции, выравнивалось естественным образом.

В таких условиях добродетель могла представляться само собой разумеющейся, а способности, которые демонстрирует законодатель как демиург нового правления, – избыточными. Романтизация народных сил, родственная романтизму, которую отмечает Вуд в либерализме Мэдисона, проявляется в риторике фронтира, но, если следовать парадигмам, заложенным Макиавелли, добродетель в этом смысле должна отличаться таким же динамизмом, как и virtù народа. Динамизм добродетели призван противостоять динамизму коммерции, сдерживать его и отчасти перенять присущие ему элементы страсти и фантазии. Однако примитивные и отчасти комичные герои мифа о фронтире оказались недостаточно политизированы, дабы воплощать в себе добродетель в ее республиканской трактовке, – Дэви Крокетта1305 невозможно представить себе конгрессменом, каким он являлся в реальной жизни, – и олицетворением этого мифа стал Эндрю Джексон1306. Воин фронтира, превратившийся в патриотичного государственного деятеля, успешный противник второй попытки учредить Банк Соединенных Штатов, легендарный Джексон имеет все основания считаться последним макиавеллиевским римлянином, а воинственная, стремящаяся к расширению аграрная демократия, которую он символизировал, – Четвертым Римом, увековечивающим республиканскую virtus, тогда как концепция «Москва – Третий Рим» увековечивала священную империю.

Известно, что Джефферсон говорил о плохо продуманной Англо-американской войне 1812 года:

Наш враг и впрямь получил удовлетворение, подобное тому, что испытал Сатана, лишив наших прародителей Рая: из миролюбивой и земледельческой нации он превращает нас в нацию воюющую и занятую промышленным производством1307.