Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Однако когда этот достаточно бессмысленный конфликт был официально урегулирован, он внезапно разросся до масштабов мифа, превратившись из разлагающей и прогрессивной войны в войну доблестной старины, увенчанную благодатным триумфом в битве за Новый Орлеан, в которой оборонявшие фронтир стрелки, легендарные «охотники Кентукки» в роли сельских граждан-воинов, одержали, как считалось, победу над опытными солдатами великой профессиональной армии. Джон Уильям Уорд, анализируя миф о Джексоне, сложившийся на протяжении следующих двух десятилетий, наглядно показывает, в какой мере он строился на отсылке к древнеримским героям – знакомым каждому по школьным учебникам и патриотическим речам – и на традиционном противопоставлении доблестного ополчения и коррумпированной постоянной армии. В то время, когда Клаузевиц разрабатывал подробную идеалистическую теорию войны как инструмента демократического и бюрократического государства, американцы формулировали собственное ее видение – гражданское и архаичное, близкое по духу к Макиавелли и в то же время романтическое. Уорд также показывает, насколько важную роль играли элементы примитивизма и динамизма – демократического антиинтеллектуализма, – содержавшиеся в этом мифе. Предполагалось, что от воинов Кентукки исходила таинственная и непредсказуемая сила, которая перевесила навыки, опыт и опору на материальную мощь – то, что Кромвель назвал бы лишь «плотским разумом», – их врагов в битве за Новый Орлеан; настойчиво звучало мнение, что этот дух был духом патриотизма и что патриотизм сам по себе был духом. Уорд справедливо отмечает, что романтизм такого рода является частью этики эгалитаризма; фактору, за счет которого естественные и народные силы оказывались в одном ряду с подготовкой, опытом и интеллектом, следовало быть фактором духовного, а не рационального порядка. Но при этом налицо безусловное родство с динамичной и воинственной virtù, характерной для popolo у Макиавелли. Дух, воодушевляющий стрелков, когда речь идет о самом Джексоне, много раз назван добродетелью; когда же мы сталкиваемся с постоянными похвалами Джексону как генералу, побеждавшему, не придерживаясь формальностей международного права, президенту, издававшему законы и принимавшему решения, не обращая внимания на конституционные тонкости, ясно, что перед нами образец virtù именно в духе теории Макиавелли. «Джексон создал закон, – отметил один из его почитателей, – Адамс его процитировал». Он комментировал известный негодующий выкрик самого героя: «Долой Гроция! Долой Пуфендорфа! Долой Ваттеля! Это касается только меня и Джима Монро!»1308 Или: «Джон Маршалл принял решение – пусть приведет его в исполнение».

Макиавелли, возможно, одобрил бы такое поведение; но он мог и заметить, что подобного рода импульсивность под стать законодателю, основывающему республику, или правителю, действующему там, где никакой республики еще нет, но обнаруженная у магистрата, призванного укреплять государственную власть, она может привести к чрезвычайно порочным последствиям. Учитывая, что политику все еще изучали по античной истории, нетрудно догадаться, что у противников Джексона имелось основание опасаться и видеть в нем военного авантюриста, превратившегося в тирана. При этом у кого-то может даже сложиться впечатление, что его добродетель должна быть подлинной, чтобы выдержать одурманивающие похвалы его сверхчеловеческим способностям; ему следовало быть Фурием Камиллом, раз он не стал Манлием Капитолином. Но с точки зрения Макиавелли представляется аномалией, чтобы республика породила подобного почти анархического героя и чтобы он принес ей пользу теперь, не когда она была новой или угасала, а когда шло второе поколение ее нормального функционирования. В то время это объясняли аргументом, – и Уорд справедливо придает такому объяснению большое значение, – согласно которому Конституция, основанная на естественных принципах, выпустила на волю энергии человеческой природы; Джексон был дитя природы и ничем не мог угрожать республике первозданного края1309. Однако Уорд приходит к традиционному заключению, что американскому мифу свойственен локковский примитивизм – бунт природы против истории, то есть против традиций, условностей и интеллектуализма Старого Света. Такая трактовка была и остается крайне распространенной; нас же интересует, можно ли правильно истолковать бегство к природе без учета сложного и неоднозначного понимания добродетели.