Монахи Константинополя III—IХ вв. Жизнь за стенами святых обителей столицы Византии

Феодосию нечего было возразить на это, и в конце концов он заявил, что все эти ссоры могут быть прекращены, а соблазны устранены только в результате поездки в Рим, где было бы заключено примирение на основе единства мыслей и чувств. Святой, услышав эти слова, был вне себя от радости и осыпал похвалами автора столь желанного ответа. Несмотря на немощь своего тела, ослабленного монашескими упражнениями и старостью, он начал готовиться к новой поездке в Рим.

Но по приказу императора Максима отвезли вместо Рима в Византию и заточили в монастырь Святого Феодора, где настоятеля ждали жесточайшие пытки. Он доблестно переносил эти страдания и в заточении проповедовал веру римской церкви. «Римляне, – говорил он, – не позволяют смешивать слова нечистых еретиков со светлыми словами святых Отцов и не допускают, чтобы истина вступала в союз с ложью». Однажды, примерно в час, когда читают молитву «Свете тихий», несколько чиновников из императорского дворца пришли к Максиму и попросили его: «Господин настоятель, расскажите нам о ваших беседах с Пирром в Африке и в Риме и о том, какими доводами вы сумели убедить его отказаться от его учения и принять ваше?» Святой ответил: «У меня нет собственного учения, я следую учению всей католической церкви, я не внес ничего нового, что можно было бы назвать моим учением».

В другой день его спросили: «Почему вы не общаетесь с константинопольской церковью?» «Потому что они отвергли четыре святых собора, потому что они много раз противоречили сами себе, отрицая в постановлении „Образец Веры“ то, что установили в „Эктесисе“. Как могут посвящать кого-либо в таинства те, кого осудили и они сами, и римляне?» – ответил он.

Его твердость не поколебалась при новости о странном согласии между патриархом и папскими легатами. Ему сказали: «Вчера из Рима приехали представители папы, завтра они причастятся вместе с патриархом, и все будут знать, что это вы в прошлом убедили римлян принять ваши взгляды, потому что, когда вас нет рядом, они чувствуют одинаково с нами». Максим ответил просто: «Если эти посланцы причастятся, то не причинят этим ущерба римской кафедре, потому что они не привезли писем для патриарха».

Был еще случай, когда сакелларий спросил его: «Почему вы так сильно любите римлян и так слабо греков?» Служитель Божий ответил так: «Закон Бога запрещает нам ненавидеть кого бы то ни было. Я люблю римлян за то, что они одной со мной веры, а греков за то, что они говорят на одном со мной языке». Когда ему сказали: «Римский собор не имеет никакой силы, потому что созвавший его папа Мартин был низложен», Максим ответил: «Он не был низложен, а стал жертвой преследования. А если даже предположить, что он был низложен согласно канонам, это не нанесло бы никакого ущерба всему, что он постановил должным образом согласно святым канонам, и согласуется с тем, что написал святой папа Феодор».

Другого папу, об ортодоксальности которого позже, в эпоху Ватиканского собора, шли ожесточенные споры, Максим защищал против клеветы врагов римской церкви. В догматическом письме к святому и ученому священнику Марину, который стал защитником католической истины против монофелитов, ученый настоятель Хрисопольского монастыря доказывает, что папа Гонорий в своем письме к Сергию отрицал не наличие в Христе двух природных воль, а лишь наличие в Христе порочной плотской воли, поскольку Христос принял человеческую природу не такую, какой ее сделал грех, а такую, какой она была до грехопадения. «Таков смысл слов Гонория; здесь нет никаких подозрений», – заявляет Максим. Затем он добавляет подробности, очень важные для истории с высказыванием Гонория: «Это толкование мне подтвердил господин Анастасий, святейший священник и настоятель, когда вернулся из старого Рима. Этот человек, чьи ум и добродетель были величайшими, сказал мне, что вел по поводу письма к Сергию долгие и частые беседы с очень святыми людьми из этой великой церкви. Он спрашивал их, почему и как в письме оказались слова о воле. Все, кроме святейшего настоятеля Иоанна, секретаря Гонория, сожалели об этих словах и осуждали их, а секретарь, который по приказу папы диктовал это письмо на латыни, заверил Анастасия, что там шла речь вовсе не о воле, которая одна в количественном смысле, а эти слова были добавлены теми, кто переводил письмо на греческий язык. Я восхищаюсь этим пылким старанием защитить Гонория, – завершает свой рассказ Максим, – но я изумлен бесстыдством и дерзостью тех, кто привык в недостоверные документах и лживых пересказах приписывать собственные взгляды своим противникам, никогда эти взгляды не разделявшим».

Эта вера в неизменную ортодоксальность римского церковного престола и в его неспособность ошибаться вследствие обещаний Иисуса Христа святому Петру, это обращение к суду римского первосвященника как последнее средство против идущей в наступление ереси, это почтение к апостольской кафедре проявились у константинопольских монахов в эпоху споров из-за икон и сопровождались такими же клятвами в верности и такими же пылкими заявлениями.