Монахи Константинополя III—IХ вв. Жизнь за стенами святых обителей столицы Византии

А императоры не упускали случая вмешаться в эти споры. Константин Великий подал пример такого вмешательства, которому стремились подражать все его преемники. Господин Диль пишет, что этот император «со следующего дня после Миланского эдикта по-хозяйски вмешивался в смуту, которая терзала африканскую церковь, принимал жалобы донатистов, созывал соборы и, наконец, организовал диспут в своем собственном суде, сам произнес приговор и сделал карами для осужденных церковью наказания, предусмотренные гражданскими законами. Позже, когда на Востоке загорелся пожар арианской ереси, император собрал и сам возглавил собор, руководил диспутами епископов, исполнял их постановления, приказал составить Символ веры и поставил себе задачу внедрить этот документ в христианское общество. Как сообщает Евсевий, император сидел среди прелатов, словно был одним из них, и говорил, что рядом с епископами, которым поручено заботиться о внутренних делах церкви, он – призванный Богом епископ по внешним делам».

По примеру Константина императоры, занимавшие после него византийский трон, претендовали на право вмешиваться в чисто богословские вопросы и решать их по-хозяйски, хотя эти вопросы не имели никакого отношения к обязанности людей подчиняться гражданской власти. Не следует представлять их себе такими, как правители в наших современных обществах, чьим полномочиям при каждом шаге ставят предел уверенные в своем праве на это защитники границ, – духовный авторитет или свобода отдельного человека. В Византии было иначе: в компетенцию императора входило все. Он был не только верховным военачальником, главным законодателем, живым законом, абсолютным господином всех своих подданных, он был в числе духовенства и выполнял обязанности служителя церкви. На соборах его приветствовали как первого из священников, доктора православной веры. Как старинные французские авторы называют римского понтифика Апостолом, так императора Византии называли «Равный апостолам».

Конечно, в этих приветственных возгласах на соборах и этих торжественных именованиях не следует видеть проявление богословских верований – не больше, чем в пышных титулах императора «святейший, божественнейший, благочестивейший, любимый Христом», в слове «божественнейший», которым называли написанные или произнесенные им слова, в эпитете «священный», который применяли к его дворцу, его спальне, его казне и даже к конюшне, где жили его лошади. Но трудно отрицать, что все эти пышные титулы, которые своей восточной преувеличенностью так сильно возмущали Лиутпранда и даже теперь удивляют нас, людей с западными привычками, были подсказаны глубоким преклонением и вполне религиозным уважением; для своих набожных подданных и в первую очередь для себя самого базилевс был живым образом Бога на земле и наместником царя небесного.

Его постоянное вмешательство в дела церкви доказывает, что императорское правительство претендовало не на пустые почетные титулы, а на право надзора и руководства во всех церковных делах. Император был не только верховным владыкой в делах церковной и монашеской дисциплины; он лично назначал патриарха, он утверждал избранных епископов, игумен перед вступлением в должность получал от него символ своей власти – пастырский посох.

Все епископы империи должны были полностью зависеть от него, как все остальные государственные чиновники: он определял взаимоотношения между ними и размеры их епархий; даже константинопольский патриарх был для него только «министром по делам культа, его наместником», а решения Вселенских соборов по вопросам дисциплины и догматики были обязательны для подданных империи, только если были одобрены императором.

Более того, император не ограничивался вмешательством во внешние дела церкви. Он слишком часто принимал непосредственное участие в богословских дискуссиях; «по собственной прихоти он мог вмешаться в бой на богословском диспуте, предлагать новые толкования текстов Писания, сочинять формулировки, которые императорская подпись превращала в религиозные догмы», – пишет господин Диль. Это была серьезная опасность для свободы вероисповедания, поскольку у императора-богослова, кроме гражданского законодательства, всегда был, по словам того же Диля, «последний и неотразимый аргумент – костер», чтобы обеспечить победу своим взглядам и уничтожить несогласных.

Долго пришлось бы рассказывать об этой вспыхивавшей раз за разом непрерывной борьбе между императорской властью, которая вмешивалась в каждый религиозный спор, предъявляя притязания на то, чтобы руководить верой своих подданных, и беззастенчиво пользуясь своими правами, и совестью православных верующих – епископов, священников и мирян, которые становились защитниками ортодоксальной веры в силу положения, которое занимали в церкви, или побуждаемые своей горячей верой. Ведь все императоры Византии, в прошлом «патрикии, солдаты или пастухи», считали, что обязаны стать богословами, как только им вручили императорские регалии.