Морская война

Перед выходом из Бреста маршал де Конфлан отдал курьезный многословный приказ о том, как он предполагает встретить неприятеля, и особенно том, как он желает сражения на расстоянии только ружейного выстрела. Планы были обработаны прекрасно, но все, казалось, рассчитывали на то, что встреча произойдет при исключительных условиях. Ни в одном из планов не предполагалось такого случая, какой оказался налицо. Все было настолько не предусмотрено, что не было никакого наблюдения за тылом, хотя именно оттуда и можно было ожидать силы неприятеля. Французскому адмиралу оставалось только одно – повернуть обратно и дать англичанам сражение в открытом море. Сделать что-нибудь другое – значило бы разрушить весь план вторжения и позволить неприятелю разбить гранатами экспедицию в Киберонской бухте, подобно тому, как она была уже расстроена на рейдах Гавра.

Лучшее, что могло бы произойти, если бы де Конфланс не дал сражения в открытом море, это то, что французский флот был бы с этого момента заперт в Киберонской бухте, блокада которой значительно легче блокады Бреста.

Но весь план от начала до конца был перепутан и не имел определенных принципов, так что невозможно было ориентироваться и действовать сообразно какому-либо основному принципу в момент надобности. Киберонский залив усеян мелями и банками, и первая мысль, пришедшая в голову де Конфлансу, была – добраться до залива со своим флотом раньше англичан… Тогда эти скалы и мели послужили бы ему защитой; во всяком случае, опасность в последнем случае была меньше, чем в первом. Из всего этого произошла история, передаваемая сэром Эдуардом Хауком так:

«Весь день мы имели свежий ветер от NW и WNW с сильными шквалами. Де Конфланс продолжал уходить под всеми парусами, какие только эскадра могла нести и при которых она могла держаться вместе; мы тоже гнались за ними под всеми парусами. В 2 1/2 часа пополудни, с открытием огня неприятелем я сделал сигнал вступить в бой. Мы были тогда к югу от Бель-Иля. Французский адмирал, будучи впереди, скоро обогнул Кардиналы[49], в то время как арьергард его был уже в действии. Около 4 часов «Формидейбл» наскочил на мель, а немного погодя «Тезей» и «Сьюперб» пошли ко дну. Около 5 часов «Херос» сел на мель и бросил якорь, но так как ветер был очень свеж, то нельзя было послать к нему ни одной шлюпки. Наступила ночь, и так как мы были без лоцмана близ берега, среди островов и скал, о которых мы не имели ни малейшего понятия, да еще при сильном ветре по направлению к берегу, я сделал сигнал стать на якорь на 15 саженях глубины…»

Короче, французский флот был окончательно разбит и расстроен. Из 21 линейного корабля, которые неделю назад покинули Брест, 2 были загнаны к берегу и сожжены, 2 затонули, один потерпел крушение около Луары, один взят в плен; 11 спаслись тем, что выбросили за борт все орудия и провиант и скрылись в мелких водах реки Вилэн, и только 8 благополучно отступили к Рошфору. Это ужасное и решительное сражение поставило, разумеется, крест на осуществлении планов Франции. К вышеизложенному остается только добавить, что экспедиция М. Тюро оказалась самой успешной из всех, так как ему удалось уйти 12 октября со своей эскадрой в море, воспользовавшись штормом, который согнал коммодора Бойса с его поста. Счастье не оставляло его и помогло ему достигнуть нейтрального порта Гетеберг в Швеции, а затем Бергена в Норвегии, где эскадра и оставалась до следующего года[50].

Переходя от изложения судьбы незрелых по своему характеру планов французов в 1759 г. к вопросу о том, в чем причина их неудач – в другом ли выполнении планов, в ошибочности ли принципов или же, наконец, в недостатке предприимчивости, – я полагаю, можно сказать, что если бы не было недостатка ни в хорошем выполнении планов, ни в предприимчивости, дело едва ли могло бы окончиться успешно для французов, при условии возникновения и ведения их операций на таких ложных принципах.