Музей языков. Конрад Гесснер и книги-полиглоты XVI в.

Деление «Введения» на главы отражает различные аспекты рассмотрения алфавитов в халдейском, арабском, армянском и некоторых других языках. Напротив, у Постеля каждая глава соответствует отдельному языку, причем в расположении глав просматривается очевидная логика (см. перечень языков и алфавитов на ил. 2). Первую группу – от еврейского до эфиопского («индийского») – составляют идиомы, которые Постель считал близкородственными, причем происходящими от языка, помещенного в списке первым. О второй группе, которую открывает греческий и в которую также входят грузинский, сербский, иллирийский, армянский и латинский, едва ли можно сказать то же самое. Действительно, Постель полагал, что славяне («паннонцы, иллирийцы, далматы» и др.) во времена блж. Иеронима говорили «почти на одном и том же» особенном (peculiaris) языке, отличном от греческого и латинского (Postel 1538b, G4b); армянский он называл «совершенно турецким» (Postel 1538b, H3b-H4a). Объединяющим фактором, надо полагать, выступала принадлежность носителей этих языков к различным ветвям восточного христианства – православию, монофизитству, несторианству, – в истории и специфике которых пытался разобраться автор (напомним, работавший над сочинением о народах Востока). Например, о грузинах (о которых он говорит в той же главе, что и о монофизитах-иаковитах) он сообщает, что те используют греческий язык в богослужении[104]. Создание кириллического алфавита – «сербского или боснийского» («Tzerviana Poznaniave») связывается с расколом в церкви: вследствие этого народы, «которые были ближе к грекам, стали использовать по большей части греческие буквы, сохранив для них прежние имена» (то есть имена букв глаголического алфавита) (Postel 1538b, G4b). Что касается глаголицы – «далматского алфавита», изобретенного блж. Иеронимом (lingua Hieronymiana)[105], – то она, согласно Постелю, запечатлела черты греческого и еврейского письма[106]. Таким образом, для четырех «языков» (иаковитского, сербского, иллирийского, а также латинского[107]) обнаруживается еще один объединяющий признак – использование алфавита на основе греческого. Заметим, что для сочинения Постеля употребление термина «lingua» pro alphabeto, причем в однозначных контекстах, было совершенно обычным. Перечень, выполняющий функцию оглавления, назван «Linguarum nomina», несмотря на то что в некоторых случаях под названием языка очевидным образом подразумевался алфавит (например, «Hieronymiana» – «Иеронимово» письмо).

Альбонези также помещает в начале своего «Введения» обобщающую таблицу «Названия языков и алфавитов … и их число» (см. ил. 3). В таблице дан список языков, которые упоминаются в сочинении: с помощью скобок справа от названий объединены языки, использующие общую письменность (как, например, арабский, пунийский, персидский, татарский и турецкий, или македонский, «мизийский»[108], болгарский, сербский и русский). Тут же указано количество алфавитов, используемых тем или иным народом и воспроизведенных в книге: халдейских – 3, самаритянских – 3, этрусских – 2 и т. д.

Альбонези получил отпечатанный экземпляр «Алфавита» Постеля от книготорговца из Павии еще до издания своего труда – вероятно, выход книги стал для него неожиданностью. По крайней мере, во «Введении» он дважды и вполне выразительно заявляет о том, что, хотя Постель опередил его, идея книги «о различных языках и письменах» принадлежала ему[109], и он охотно делился своими знаниями с другими. По словам Тезео Амброджо, увидев книгу молодого автора, он тут же вспомнил евангельский образ апостолов Петра и Иоанна, спешащих ко гробу после воскресения Христа: «Они побежали оба вместе; но другой ученик бежал скорее Петра, и пришел ко гробу первый» (Ин. 20:4).

Одно и то же стремление – быть полезным Республике ученых – двигало Амброзием и Постелем. Первым к делу приступил старик Амброзий. Юноша Постель быстрее достиг цели. Но и Амброзий не прервал начатого пути: он сам дошел до желанного предела, исполнил поставленную задачу и позаботился о том, чтобы открыть обнаруженное им в письменных памятниках Постелю и другим, кто горит той же любовью[110].

Теодор Библиандер