Музей языков. Конрад Гесснер и книги-полиглоты XVI в.

Читателям Постеля и Альбонези незнакомый алфавит, действительно, должен был представляться главным препятствием на пути освоения других языков. Однако в случае с семитскими языками обучение чтению и использованию словаря предполагало получение некоторых знаний о структуре слова и его окружении, включая артикль и предлоги, – без этого невозможно правильно выделить корень слова и установить его форму. В разделе главы о древнееврейском, озаглавленном «Officia literarum» («Обязанности букв»), Постель рассматривает случаи, когда некоторые из букв получали самостоятельные функции. Например, «каф» (כ) в начале слова мог обозначать предлог («как»), а в конце (ך) – местоименный суффикс («твой»). Аналогичным образом, в зависимости от положения, за буквой «мем» (מ ם) могли скрываться предлог («от») и местоименный показатель («их») (Postel 1538b, B3a/b). Альбонези сообщает похожую информацию в главе «О корневых и служебных буквах» («De literis radicalibus et servilibus») (Albonesi 1539, 89).

Восточные языки в Европе в начале XVI в. – за исключением древнееврейского – были практически неизвестны, поэтому публиковавшиеся в книгах-полиглотах изображения алфавитов и тексты для чтения представляли значительную новизну и были предметом гордости авторов, демонстрировавших таким образом свои коллекции редкостей[98]. После первой публикации «specimina linguarum» часто заимствовались и перепечатывались из собрания в собрание[99].

Составители полиглотов, стремясь закрепить свой статус первопроходцев или преследуя библиографическую акрибию, обычно называли свои источники и охотно освещали обстоятельства получения редких текстов и сведений о языках. Так, Постель в «Алфавите» многократно упоминает о путешествии на Восток, позволившем ему самостоятельно пуститься на поиски лингвистических артефактов. Например, в главе о халдейском языке он сообщает: «Я не нашел ничего написанного на этом языке, кроме Каббалы, копию которой для меня выполнил Моше Альмули, иудейский придворный врач в Константинополе»[100]. В главе о самаритянском (диалекте арамейского) упоминается «грамматика, записанная их собственными буквами, но истолкованная по-арабски», которую автор «купил задорого … и привез во Францию»[101]. В подтверждение того, что древняя форма самаритянского письма верно представлена в «Алфавите», Постель ссылается на обнаруженные им у иудеев «серебряные монеты, представляющие собой большую древность»[102]; изображение одной из монет (аверс и реверс) даже опубликовано в книге (Postel 1538b, C4b). Рассказывая о религиозных установлениях у южных славян, он уточняет: «Я пересказываю то, что сам видел и слышал» (Postel 1538b, H1a).

Альбонези не менее подробно говорит о своих источниках и называет имена информантов – ученых евреев, живших в Риме, сирийских священников, армянина из Византия (с которым он встречался вместе с Постелем), европейских востоковедов и т. д. Также он рассказывает о трагической судьбе своей библиотеки[103], погибшей в Павии при пожаре во время нашествия французов, и о чудесным образом уцелевшей рукописи халдейской Псалтыри (Albonesi 1539, 14a слл.). В раздел «Appendix multarum diversarumque literarum» (Albonesi 1539, 193b-213b) он поместил свою переписку с Постелем вместе с алфавитами (яковитским, коптским, «Виргилия Философа», «Аполлония Тианского») и другими «specimina», которые он пересылал по просьбе последнего; Альбонези, в свою очередь, просил Постеля перевести для него арабские надписи (Albonesi 1539, 193b-200b). Поскольку Постель не включил упомянутые алфавиты в издание, Альбонези посчитал возможным опубликовать их в своем полиглоте.