Музыка из уходящего поезда. Еврейская литература в послереволюционной России

Название «О Суббота!» чрезвычайно значимо: Суббота – еврейский Шаббат, религиозный праздник, который справляют «в память» о творении и исходе из Египта; считается, что он служит предвозвестием грядущего воздаяния в конце времен (Второзаконие 5:12)[212]. Калиновская дает отсылку к традиционному тройственному смыслу Шаббата. В конце повести Саул Исаакович заходит в синагогу – она одновременно и расположена в городе, и отрезана от него, там заканчивается «само время». Он задремывает, и ему видятся сорок странников, сорок лет блуждающих по пустыне. Маня ощущает, что время возвращается к своему началу, ей кажется совершенно уместным, что Гриша ласково называет ее «деточкой».

В «О Суббота!» для описания Шаббата автор использует особенно ярко маркированный язык:

Суббота, суббота! Она кажется нескончаемой – так медленны густые капли времени, так незаметно глазу, неощутимо зреют они, наливаются полновесностью и, ничем не подталкиваемые, кроме собственной спелости, тихо отчуждаются и без стона, без всплеска падают из прозрачного сосуда дня в разверстое горло сосуда ночи, темного и золотого.

Суббота, суббота! Долгая паутина сумерек!.. [Калиновская 1980:23]

Этот фрагмент, где подчеркнута вязкость субботнего времени, заставляет вспомнить одновременно и Мандельштама, и Бабеля. Стихотворение Мандельштама 1917 года «Золотистого меда струя из бутылки текла», которое впервые было опубликовано в Одессе, посвящено возвращению Одиссея. Калиновская в своей повести обыгрывает ту же тему, однако ее Пенелопе выжить не удается[213]. В рассказе из «Конармии» «Гедали» Лютова «томит густая печаль воспоминаний»; в лавке Гедали «теплый воздух течет мимо нас», в то время как «юная суббота» восходит на свой трон [Бабель 1990,2:29–31]. Калиновская, подобно Гехту и Рубин, использует скрытые цитаты, чтобы вдохнуть новую жизнь в язык авторов, репрессированных при Сталине. Ее цитаты служат эхом «шума времени» и по-своему усиливают его.

В рассказе Бабеля в схематической форме описан конфликт между революцией и Шаббатом, между обещанием утопии и неотвязностью памяти. Рассказчик, боец армии Буденного, постоянно в движении – об этом свидетельствуют даже названия: он совершает «переход через Збруч» «на пути в Броды». Нарратив принимает форму перемещения в пространстве, которое одновременно и притягивает, и отвращает героя своей историей былых конфликтов и страстей. У Калиновской, напротив, упор делается не на перемещение, а на дом, на жизнь в домашнем пространстве. Примечательно, что рассказчик в «О Суббота» говорит про повествование, что это «строительство», «дом» [Калиновская 1980: 104].

В «Рисунке на дне» Калиновская показывает укорененность исторического процесса в домашнем пространстве, используя для этого незамысловатый образ двух женщин, матери и дочери, которые делают ремонт в квартире. Маруся не отступалась целых двадцать лет и наконец вернула себе квартиру, в которой жила с детьми и мужем до войны. Ее дочь Серафима сдирает со стен обои, наклеенные предыдущими жильцами, и обнаруживает под ними газету за 1940 год. Объявления о спектаклях, официальные сводки о числе уничтоженных немецких самолетов, призыв к занявшим город румынским солдатам не отступать под страхом смерти. Мать, Маруя, находит – дети ее об этом не узнают – связку писем от своего возлюбленного Гриши, написанных в начале 1920-х. Это тот же Гриша из повести «О Суббота!», та же история об уехавшем и оставшейся.

Семейный спор, связанный с простым материальным предметом, порождает череду размышлений о наследии и памяти. Единственная сохранившаяся чашка из шести – в каждой был свой «рисунок на дне» – становится предметом ссоры, в которую, помимо Маруси и ее сестры, включаются и двое Марусиных взрослых детей. Незамужняя Серафима требует чашку себе, однако ее брат, женатый и с ребенком, забирает чашку на том основании, что должен поведать ребенку семейную историю.