Музыкальный запас. 70-е. Проблемы. Портреты. Случаи

29 Уже Р. Шуман называл публику «толпой» и подчеркивал «массовость» музыки: «В отличие от живописи, музыка — то искусство, которым мы лучше всего наслаждаемся сообща, в толпе <…> искусство, которое в одно и то же мгновение захватывает тысячи таких, как мы». См.: Шуман Р. О музыке и музыкантах. М., 1975. С. 88. П.В. Анненков в «Парижских письмах» (1840) акцентирует специфический социальный состав этой «толпы» в одной из музыкальных столиц Европы: «…в Вене живется совсем инаково, чем в остальной Германии <…> нет того, что называется домами веселья; от этого образовались здесь два класса женщин: для одного из них (pour les femmes galantes, — т.е. в принятом переводе: "для женщин легкого поведения". — Т.Ч. )<…> играют оркестры Страуса, Ланнера и Морелли и др., для них отделываются великолепные мраморные залы <…> Репутация Вены как музыкального города вся лежит на плечах Ланнера и Страуса и на бесчисленных вальсах и галопадах. Опера же плоха; знаменитые музыкальные произведения даются раз в год обществом любителей музыки». См.: Анненков П.В. Парижские письма. М., 1983. С. 15—16.

СЛУЧАИ с эхом зала

На открытии съезда композиторов 2000 года в Большом зале консерватории игрались оркестровые вариации маститого советского-постсоветского композитора на колокольную тему Мусоргского. Надо напомнить, что периметр Большого зала на высоте второго амфитеатра украшен овальными-портретами классиков. Вариации начались. Через полторы — две минуты в полупустом ряд)! партера известный музыковед, непременно присутствующий на всех концертах новой музыки и всегда с блокнотиками, в которых десятилетиями каталогизировал новинки, резко отвернулся от сцены, вытянул шею куда-то вверх и вбок — стало ясно, что музыковед пристально и напряженно смотрит на портрет Мусоргского. От скучной невнятности играемого публика вслед за ним принялась разглядывать привычное изображение, которого давно уже не замечала. Лицо на портрете выражало глубокий укор — не то метафизический, не то похмельный. На четвертой—пятой минуте сочинения музыковед повернулся к оркестру и с той же пристальностью вперился в дирижера. Публика тоже словно впервые обнаружила на сцене исполнителей — казалось, что недоуменно страдающим взглядом Мусоргского. Еще через минуты две музыковед опять резко вывернул голову в сторону портрета Мусоргского, затем вновь уставился на оркестр. Зал синхронно совершал те же движения. В итоге осталось-таки двадцатиминутное ощущение художественного события: опыт безнадежного вглядывания в лицо традиции в ситуации ее мнимого возрождения.

* * *