Мы – электрические. Новая наука об электроме тела

Гумбольдт не стал следовать примеру Альдини и бросаться доказывать правоту Гальвани, а затеял долгий процесс возвращения к жизни экспериментальной физиологии: он поощрял талантливых молодых ученых в изучении животного электричества. В конце 1820-х годов, возвратившись после своих путешествий в Берлин, он стал покровительствовать подающему надежды физиологу Иоганну Мюллеру и способствовал назначению того заведующим департаментом анатомии в ведущем университете, который за двадцать лет до этого основал его брат Вильгельм фон Гумбольдт[90].

Мошенники дискредитировали исследования животного электричества до такой степени, что при появлении первых реальных доказательств его существования даже сам ученый, который заново его открыл, не понял, что именно он обнаружил. В 1828 году физик из Флоренции Леопольдо Нобили работал над повышением чувствительности электрометров, что было очень важно для налаживания трансатлантической телеграфной связи. С помощью этих приборов специалисты проверяли наличие тока и, соответственно, исправность доставки сообщений. Ранние версии приборов были недостаточно точными, поскольку измерениям тока мешал магнетизм Земли. И никто не понимал, как избавиться от этого влияния.

Для решения этой задачи нужен был гораздо более чувствительный электрометр (к этому времени с легкой руки французского физика Андре-Мари Ампера прибор стали называть гальванометром). Чтобы доказать, что его модель действительно работала лучше, Нобили нужно было найти самый слабый ток. Он вспомнил заявление Вольты о том, что Гальвани обнаружил не какое-то особое “животное электричество”, а просто чрезвычайно слабый ток, образующийся в результате контакта двух разнородных материалов. Он понял, что, если его устройство сможет уловить нечто столь неуловимое, как ничтожно малый ток внутри мертвой лягушки, его преимущества станут очевидными. И действительно, новый измерительный прибор зарегистрировал ток, который ученый назвал “corrente di rana” – “лягушачьим током”[91]. Прибор позволил ему сделать первую в истории запись электрической активности в нервной и мышечной тканях препарированной лягушки. Однако Нобили не понял, что этот ток происходил от самой лягушки, поскольку он все еще принадлежал к лагерю сторонников Вольты. Он настаивал, что все дело в металлах.

Прошло еще десять лет, прежде чем другой ученый правильно интерпретировал то, что измерил Нобили, и наконец вернул биоэлектричество на законный пьедестал.

Лягушачья батарейка

Карло Маттеуччи отделил последнее лягушачье бедро от тела бывшей владелицы и аккуратно поместил на батарейку. Он убил десять лягушек, отделил бедра и разрезал так, как разрезают пополам апельсин: с одной стороны они были цельными, с другой – рассеченными. Затем он сложил эти части лягушек одну поверх другой, создав биологическую версию (некоторые могут назвать ее извращенной версией) электрической батарейки, в которой цинк и медь были заменены мышцами и нервами. В результате Маттеуччи создал первую в мире батарейку, состоящую исключительно из тканей лягушки[92].

Он проверил наличие тока и обнаружил сигнал, причем чем больше лягушачьих бедер он соединял между собой, тем сильнее отклонялась стрелка гальванометра, указывая на усиление тока. Но эксперимент на этом не закончился. Когда Маттеуччи был удовлетворен количеством биологического материала в батарейке, он взял отходящий от нее проводок и аккуратно дотронулся им до другой распластанной на поддоне лягушки (точнее, до того, что от нее осталось). В отличие от лягушек в батарейке, данная лягушка была препарирована по тому же методу, который годами ранее применял Гальвани: освежеванная, без головы и почти полностью без передней части туловища – от нее остались лишь два бедренных нерва, по-прежнему соединяющих ноги с позвоночником. При контакте с проволокой эта жуткая маленькая кукольная половинка встрепенулась в знакомом танце. Животное электричество (и только оно одно) вызвало движение лапок мертвой лягушки.

Это было первое реальное достижение в сфере электрофизиологии со времен самого Гальвани, спустя сорок лет после его смерти.