Мы – электрические. Новая наука об электроме тела

Маттеуччи был вторым талантливым молодым ученым, которого заметил и финансировал Гумбольдт в те годы, когда изучение животного электричества было не в чести. Гумбольдта покорил энтузиазм Маттеуччи в поиске электрических сил как основы функции нервов, и он рекомендовал молодого ученого на должность профессора в Университете Пизы. Он также защищал Маттеуччи от попыток дискредитации его открытия нервных центров в теле глазчатого ската, с помощью которых эта рыба производит электрические разряды. Когда Маттеуччи рассказал Гумбольдту о своей батарейке, тот так воодушевился, что немедленно разослал рукопись всем своим знакомым ученым, в том числе Мюллеру в Университет Берлина, а тот передал ее своему энергичному молодому ученику Эмилю Дюбуа-Реймону[93]. Гумбольдт покровительствовал и этому молодому физиологу. “Он изучает этот вопрос, глубокий природный секрет мышечного движения, – писал Гумбольдт немецкому министру культуры в 1849 году, добиваясь финансирования исследований Дюбуа-Реймона, – чем я также очень интересовался в первой половине моей жизни”. И Дюбуа-Реймон заинтересовался работой Маттеуччи.

Хоть Дюбуа-Реймон и счел гротескный опыт Маттеуччи ненаучным (“никто другой глубже меня не может почувствовать, насколько этот эксперимент оставляет желать лучшего в отношении четкости и ясности”), продолжение этой работы Дюбуа-Реймоном в последующие два десятилетия наконец-то позволило воскресить давно умершую сферу биоэлектричества и вновь возвести ее в ранг легитимной области научных изысканий. Дюбуа-Реймон был чрезвычайно амбициозен и настойчив в своем завоевании научного авторитета, и пятьдесят пять лет пребывания в Университете Берлина стали для него попыткой закрепить за собой место в истории и прибрать себе роль Гальвани в качестве первооткрывателя животного электричества.

Он был наследником Гальвани во многих аспектах. Он прославился своим крайне требовательным и внимательным отношением к научной работе. Его изощрения в попытках добиться более точной характеристики и измерения тока в нервах могут показаться маниакальными. Он потратил годы проб и ошибок на сборку особого гальванометра собственной конструкции, добиваясь такой чувствительности, чтобы измерять ток не в телеграфных линиях, а в нервах и мышцах лягушки. Он собрал столько лягушек, что его берлинская квартира превратилась в “лягушачий питомник”[94]. Чтобы использовать мышечные и нервные волокна лягушек и исключить любое случайное влияние внешнего электричества, он раскусывал волокна зубами, избегая прикосновения каких-либо металлических инструментов. Он почти ослеп из-за непрерывного контакта с раздражителями, содержащимися в лягушачьей коже. Популяция лягушек в Берлине, как и в Италии несколькими десятилетиями ранее, пошла на спад. Но его упорство, подпитываемое желанием уточнить эксперименты Гальвани и присвоить себе первенство в этой области, все же было вознаграждено.

С помощью своего нового гальванометра Дюбуа-Реймон собственными глазами мог наблюдать отклонение показаний прибора при мышечном сокращении. Стрелка гальванометра отклонялась каждый раз, когда через измеряемый участок проходил ток. Гальвани мог замечать пробегающий по мышце электрический импульс лишь косвенным образом по сокращению лягушачьей лапки (так что лягушку можно считать первым в мире гальванометром), а Дюбуа-Реймон регистрировал животное электричество при возбуждении мышцы напрямую. Восьмидесятилетний Гумбольдт радостно участвовал в этих экспериментах в качестве подопытного животного: хотя теперь он был уже достаточно известной персоной, чтобы “обедать за одним столом с королем”, он засучивал рукав и сгибал руку, пока не отклонялась стрелка на гальванометре Дюбуа-Реймона[95].

Хотя большинство исследователей восприняли эти первые эксперименты скептически (общество все еще не готово было согласиться, что мысли и намерения могут производить измеряемое электричество[96]), к концу XIX века Дюбуа-Реймон и его коллеги с успехом добились признания изучения биоэлектричества в качестве одного из подразделов нейробиологии. Идея о протекании электричества по нервам и мышцам постепенно приближалась по статусу к общепринятой. Оставалось, впрочем, несколько нерешенных вопросов. Как оно течет? И почему это электричество намного слабее, чем электричество в телеграфных проводах?