Мы не говорили об этом, мама

Отличные оценки, спортивные разряды и выигранные соревнования в видах спорта, которые я ненавидела всей душой, выигранные региональные и российские олимпиады даже по неинтересным мне предметам – это все считалось за нечто само собой разумеющееся. «Это генетическое, как ты еще могла учиться с такой семьей?»

Зато дорогая мамочка часто снисходительно говорила мне: «Ты должна помнить, что в мире полно людей умнее, красивее и талантливее тебя». Дедушка, чьи звания и награды занимали шесть страниц резюме, в редкие моменты, когда вспоминал про мое существование, кривил лицо: «Слишком уж ты выпендриваешься». А бабушка подытоживала презрительным «тоже мне» с обязательным пожатием плечами.

Поразительно, что я не сдавалась! Я была единственной девочкой в спортивной школе, падала в обмороки после тренировок, но упорно плыла от одного спортивного разряда к другому. Этого было недостаточно, чтобы дорогая мамочка пришла хоть на одно мое соревнование за восемь лет. Она была или «слишком занята», или «совсем не в настроении».

Мне были глубоко неинтересны STEM-предметы, но я считала должным выигрывать олимпиады и по ним тоже. Этого было недостаточно, чтобы дорогая мамочка запомнила, в каком классе я учусь.

Я закончила школу экстерном и поступила на бюджет в МГУ в шестнадцать лет. Как вы догадались, это вообще оказалось не достижением: «Это же не творческий конкурс».

Мои выборы в личной жизни тоже всегда были недостаточными для дорогой мамочки. Моей большой любовью был довольно состоятельный мужчина, которого еще можно было заинтересовать мнением на его счет ФНС, но уж точно не моей дорогой мамочки. При первом знакомстве моя мамочка пыталась вымогать у него деньги. Он рассмеялся в ей лицо. Она, обернувшись ко мне, зло бросила: «Мне все понятно про твою так называемую любовь: ты меркантильная нимфоманка». Впервые я не разговаривала с дорогой мамочкой полгода.

Когда мне было двадцать два, умерла дальняя родственница в Питере, и дорогая мамочка, конечно же, страдала больше всех. Поэтому поехала совершать действия с недвижимостью, которые лучше всего характеризует 159 статья УК РФ[4]. Когда я отказалась переписать на нее завещанные мне дальней родственницей 50 тысяч рублей, дорогая мамочка на-гора выдала, что жалеет, что родила меня, ведь я «выросла жадным и непорядочным человеком». Я проглотила это, созерцая происходящее, как мраморный лев на набережной Невы созерцал наводнение. Но уже в Москве, сев в машину встречавшей меня большой любви, я вдруг разрыдалась и рыдала почти сутки.

Мне было двадцать три, когда после двух лет американских горок в отношениях я нашла силы расстаться с большой любовью из-за «несовпадения жизненных ценностей». Это был, пожалуй, самый тяжелый период. Моя дорогая мамочка позвонила в худшие выходные в моей жизни и первым делом спросила, почему у меня такой ужасно плаксивый голос. Забыв, с кем имею дело, я начала отвечать… Услышав про расставание, она поспешила повесить трубку со словами: «Мне это неинтересно». Ей и правда было неинтересно. А я в тот день сделала аборт, на который моя большая любовь, так навязчиво хотевший ребенка, отвел меня за ручку. Это было самое дно. Я так устала, что выпила упаковку снотворного в надежде не проснуться.

Но я проснулась, зачерпнула энергии из гневохранилища и получила кандидатскую степень в двадцать четыре года, вместе с моей первой книжкой. Дедушка сказал, что ему стыдно, ведь я кандидат нетехнических наук; мама ограничилась традиционным «мне это неинтересно» и повесила трубку.

Мою «вторую половину» дорогая мамочка, конечно по незнанию доходности его бизнеса, сочла «неинтересным юнцом, который, если не идиот, поймет, какая ты, и сбежит через четыре месяца». Мне тогда было двадцать пять, а со «второй половиной» мы вместе до сих пор.

Накануне своего двадцатидевятилетия я стала самой молодой замдекана огромного факультета в лучшем российском вузе. В качестве поздравления с днем рождения моя дорогая мамочка сочла уместным наконец признаться, что достаточно не будет никогда, «даже если ты получишь Нобелевскую премию».

Но этого было достаточно. Для меня. В один момент ослепительной ясности, стоя в слезах над формой с шоколадным тортом, я, как на быстрой перемотке, увидела свою жизнь нелюбимой дочери моей дорогой мамочки и наконец разглядела «липкую, всю в струпьях руку»[5], выглянувшую из-под наглухо застегнутого мамочкиного плаща «вечной жертвы». Это был последний обед дементора за мой счет.

Когда я думаю обо всех несказанных словах и невыраженных чувствах, о всей боли, о всех «мне-это-неинтересно», перемолотых в гневотопливо, в моей голове играет «All the words are gonna bleed from me and I will feel no more»[6].